В связи с этим надежды на всеобщее благополучие, обещанное пророками, снова и снова переносились в будущее. Так, в книге пророка Даниэля речь идет уже о семижды семидесяти годах (Дан. 9:24), которые должны, по-видимому, подвести читателя к середине II в. до х. э., когда эта книга была завершена. В книге Даниэля божественный замысел истории аллегорически изображается в виде четырех чудовищ-империй, которые поочередно будут править миром, пока не наступит заранее отмеренное время всеобщего исправления. Однако и независимое иудейское царство Хасмонеев, возникшее в этот период, отнюдь не было похоже на общество всеобщего благоденствия. Если последним из четырех чудовищ в книге мыслился эллинистический мир, в дальнейшем еврейском историческом мифотворчестве появилось и еще одно чудовище — Рим. С точки зрения еврейской традиции, римское изгнание — пребывание евреев в рассеянии и без Храма — продолжается и по сей день.
Итак, мы видим, что, хотя пророки «открывают» историю как направленный и экзистенциально-нагруженный поток времени, они воспринимают ее как череду циклов, в итоге складывающуюся в единый космический сюжет отношений Бога и человечества, реализующийся в исторических событиях. Человечество делится на «все народы», которые мыслятся как сестры Израиля, и собственно Израиль, с которым Бог заключил «брачный» договор. Хотя, по-видимому, первоначально Израилем называлось именно Северное, Самарийское царство, после его падения иерусалимские авторы перенесли эту историческую мифологию на Иудейское царство (Йеѓуду). Одной из особенностей этого способа мышления истории является представление о ее неминуемом конце, Дне Господнем, с которым мы уже сталкивались выше.
День Господень — иногда он называется просто «тот день» (например, Ам. 8:9, 13; Ис. 2:11, Соф. 1:15), а также «день гнева Господня» (Плач 2:22; Соф. 1:18; 2:3); «день ярости Господа» (Иез. 7:19) — еще один из центральных сюжетов пророческой проповеди. Пророк Цефания (Софония) описывает его как «день гнева, день скорби и беды, день опустошения и разорения, день темноты и мрака» (Соф. 1:15). Это момент явного и активного вмешательства Творца в историю, часто понимаемый как вселенский суд и обновление мироздания.
По-видимому, представление о некоем дне, в который Господь чудесным образом разрешит все земные трудности, существовало и вне собственно пророческой среды. Так, пророк Амос обращается к своей аудитории полемически: он ставит под сомнение их ожидания от этого дня:
С точки зрения эволюции идей День Господень может быть описан как перенос мифического момента победы божества-воина над врагами в историческое будущее. В архаическом мире победа божества праздновалась каждый год — и даже, по-видимому, дважды. Так, мы помним, что с образом Ба’алу в Угарите было связано два цикла эпических мифов (о победе над морским чудовищем, с одной стороны, и над смертью-засухой — с другой), которые могли некогда соотноситься с весенним и осенним праздниками, отмечавшими начало влажного и сухого сезонов соответственно. В эти праздники победа божества возобновлялась в ритуале, гармонизируя социальную жизнь с природными циклами. Теперь же, в рамках единого исторического мифа о трансцендентном Боге, это событие было отнесено в будущее.
У многих пророков, в отличие от более поздней апокалиптической литературы, еще нет представлений о завершении истории — того, что впоследствии будет называться эсхатологией, то есть полноценным учением о конце света. Скорее, классические пророки воспринимают завершение истории как нечто постоянно наступающее, находящееся уже на самом пороге: «Близок великий день Господа, близок и очень спешит: уже слышен звук дня Господня — горько закричит тогда даже храбрейший!» (Соф. 1:14). Более того, их представления об этом конце могут диаметрально расходиться в деталях: День Господень для них прежде всего момент божественного суда над несовершенством современности, как бы приговор, который уже, с божественной точки зрения, вынесен. Положительные и отрицательные образы Судного Дня соседствуют друг с другом в одних и тех же пророческих речах, оставляя возможность для двоякого понимания предсказаний. И финальное спасение, и финальная гибель возможны, и выбор между этими возможностями совершается в читательском «сейчас» и более никогда. В связи с этим пророческое время некоторые авторы называют не линейным, а вертикальным — существующим как двойственность негодной современности и ее, словно уже наличной в пророческом видении, эсхатологической судьбы.
