Пифий обмяк на стуле. Не то чтобы он восхитился дерзостью Арчи, нет. Не то чтобы он согласился бы назвать это дерзостью. Но в этой фразе, в самом поведении Арчи было что-то незнакомое, с чем не доводилось сталкиваться в молодых людях. Такое кажущееся смирение, которое вызывало мысли о глубоко укорененной патологии. Об исключительном лицемерии, что ли. О лишней хромосоме в двадцать первой паре, к примеру – она ли, не она, но синдром способствовал удивительному благодушию носителя аномалии. А с Арчи – нет, с Арчи не следовало думать ни о чем таком; кариотип у него был вполне пристойный, лицемерия тоже не наблюдалось, Арчи всегда ведь был вполне искренним ребенком, который чем и отличался, так только желанием быть хорошим, чтобы хотя бы так завоевать расположение других людей. И вместе с тем эта его фраза, болезненная для Пифия и крайне неудобная для зануды Зоннберга, звучала в воздухе, зловеще вибрировала, причиняла ощутимые неудобства, и ящерице Зоннбергу в том числе, но не была неестественной – для Арчи, к примеру. Кажется, он искренне интересовался именно тем, что прозвучало в вопросе – будет ли ему позволено; он отлично понимал, как подействует такой и таким образом заданный вопрос на собеседников – а вот так, как на Пифия и Зоннберга, и при этом он как раз никакой неловкости не чувствовал.
Но Зоннберг отказался вдаваться в такие семиотические тонкости. Он дружелюбно спросил:
– А в чем проблема?
Арчи пожал плечами.
– С моей стороны ни в чем.
– Арчи, – задумчиво начал Зоннберг, – есть такая вещь, как законодательство. И насколько бы я ни сомневался в твоем благоразумии и способности сориентироваться в ситуации, я не могу позволить тебе разгуливать в общественных местах в одиночестве и полностью бесконтрольно до твоего совершеннолетия. Я отлично знаю, что Пифий, скажем, не просто позволял тебе изучать в одиночку незнакомые города, он даже настаивал на том, чтобы ты знакомился с ними самостоятельно. И должен признать, я понимаю и принимаю его аргументацию и даже считаю ее правильной. Но если ты обратил внимание, он всегда находился в достаточной близости, чтобы, если что, прийти на помощь. Видишь ли, Арчи, законы не принимаются с потолка, они основываются на традициях, здравом смысле и многих и всяких разных исследованиях. А тебе до совершеннолетия еще полтора года. М-м, чуть меньше. И до тех пор я предпочел бы следовать букве и духу закона. Не контролировать тебя, не пойми меня правильно. А просто обеспечивать тебе поддержку.
– Это разумно, – согласился Арчи. – Тем более за мой контроль отвечает искин.
Он смотрел на Зоннберга, не мигая, гаденыш такой, слабо улыбаясь, отлично видя, что его поведение не способствовало тому, чтобы атмосфера за столом потеплела. По большому счету, и Зоннберг, и Пифий Манелиа имели очень солидный опыт функционирования в ситуациях, наполненных недружелюбными и даже открыто враждебными людьми. Но одно дело люди, и другое – симбиоз ребенка и искина, чью логику даже Пифий – человек, общавшийся с ним плотно и непрестанно, все-таки не понимал.
Но то Пифий. Склонный к рефлексии, не всегда решительный, усердно занимающийся усложнением всего и вся человек. Зоннберг предпочитал ёжиться от неприятного ощущения – вот этого немигающего взгляда, который мог просканировать биохимический состав любого его органа, оценить температуру самых глубоких слоев ткани в его организме, даже уловить амплитуду миоэлектронных импульсов – в укромном месте, скажем, в своем кабинете, отходя от близкого контакта с Арчи Кремером – Арчи 1.1.
А пока он должен был вести себя как руководитель проекта. Он усмехнулся.
– Ты упрямо предпочитаешь зацикливаться на твоем с Артом противостоянии. Это в определенной мере понятно. Ты недоволен тем, что твой план побега не был успешен, что еще некоторое время ты будешь находиться в зависимости от взрослых в проекте.
Он замолчал, позволил официанту поставить заказ на стол. Старомодное это кафе – многое делали люди. Уютно. В некоторой степени ненадежно. Роботы-официанты куда более исполнительны. С другой стороны, с машинами никогда не знаешь, что именно они умеют: усовершенствовать программку, чтобы она улавливала разговор, который ведется шепотом, и очистить его от фоновых звуков дело плевое, и готов шпион. Так что официанты-люди – это хорошо.
Арчи скользнул по официанту взглядом, поблагодарил его и снова уставился на Зоннберга.
– Кстати, ты сам давно уже не ребенок, а все цепляешься за свое право на взросление и становление и за соответствующие льготы и при этом старательно забываешь, что с взрослением сопряжены еще и обязанности. И кстати, осмелюсь тебе напомнить, что, хм, бесспорно, ты и дальше можешь страдать от своей тяжелой участи, но дело в том, что твоя участь тяжела только в твоем представлении.
Арчи взялся за вилку, но отложил ее.
– По-вашему, находиться объектом постоянного наблюдения и иметь ограниченные полномочия в теле, якобы моем, – это только в моем представлении тяжело? – кротко спросил он. Учтиво так спросил. Терпеливо. Как у распоследнего идиота.
