Арчи попытался оправдаться перед самим собой, что и Арт – это всего лишь консервка, то есть искусственное создание, которое не способно чувствовать, думает только в соответствии с созданными для него и немного развитыми им самим алгоритмами, его чувства – это проекция чувств Арчи, его эвристические способности – это способности Арчи, и только. Это было почти убедительно, и это было фальшиво.
Так что вторая попытка была куда более настоятельной и искренней. Арт откликнулся нейтральным «Пожалуйста, я всегда готов исполнить твои пожелания». «Если они не противоречат тому кодексу, который вложили в него эти, архитекторы», – добавил Арчи. «Бесспорно, – не замедлил отозваться Арт, – я функционирую в полном соответствии с общепринятыми максимами поведения. Они императивны для всех производителей и для всех искусственных интеллектов, и для этого существует очень много причин».
«Подслушивать нехорошо», – огрызнулся Арчи, но заметно успокоился. Все было привычно. Он брюзжал, Арт разыгрывал всезнающего дядюшку, а в зеркале отражался кто-то почти знакомый, но не Арчи.
Но тонкости взаимоотношений со своим искином – это фигня. А вот выйти из комнаты после того, как распрощался с ней, помахал ручкой всему центру и решительно вошел в новую, бесцентровую жизнь, оказалось очень непросто. Проще говоря: Арчи было стыдно. Ощущение было крайне сложным, похожим на комок иголок, в который были понатыканы еще и кактусовые колючки, обсыпанные ядовитыми крючочками – для особой остроты. Собственно, самого этого чувства – «стыдно» – в нем, в этом ощущении, было всего ничего. Ключевой, наверное, была неловкость. Арчи-то сбежал, отсутствовал несколько дней. Наверняка (это он постфактум понял, уже после того, как и Пифий его слегка отчитал, и Арт объяснил кое-что о месте Арчи в местной сети) его хватились, искали; хотелось думать, что и волновались за него. Либо следили, что и как он делает, возможно даже, посмеивались над ним. Как же, даже сбежать толком не смог, ухватился за первую попавшуюся глупую возможность, да и та была не по зубам. И теперь нужно идти по знакомым уже, до тошноты опротивевшим коридорам, здороваться со знакомыми, до мельчайших морщинок-родинок изученными лицами и делать вид, что все в порядке.
А идти нужно было. У Арчи, как ни крути, был распорядок дня: сначала немного физкультуры, затем много занятий, после – беседа с Пифием. Потом – снова физкультура, снова занятия, возможно, снова Пифий или еще какой-нибудь мозговед. И Арчи хотел было возненавидеть все это, как еще неделю назад ненавидел – заставлял себя ненавидеть, а не получалось. Тусклым было это отвращение. Ничего особенного, просто глухое, угрюмое, пассивное недовольство, которое не собиралось разворачиваться во что-то яркое, агрессивное, сокрушительное. Смысла в этом не было. Желания – тоже.
Взявшись было за дверную ручку, Арчи отдернул руку. Заколебался, заволновался. Арт осторожно поинтересовался, что за опасность разглядел Арчи и нужно ли ему, Арту, более пристально всмотреться в обстановку в коридоре.
«Там есть кто?» – мрачно спросил Арчи.
Арт справно доложил, что коридоры пусты во всех направлениях на восемь-десять метров. Возможно проложить маршрут прямо до столовой так, чтобы встретилось минимальное количество людей, полностью избежать этого не представляется возможным. Так что отсиживайся – не отсиживайся, а идти нужно было.
А ведь это было действительно нелегко. Оно, конечно, Пифий с огромным удовольствием, которого не скрывал, рассказывал ему многократно, что это неприятное ощущение, что на тебя все пялятся, – оно в девяносто девяти случаях из ста ложно, людям в большинстве своем наплевать на других, особенно если они ничем особым не выделяются, а Арчи не выделяется. Просто у него фантазия буйная и самомнение бушует ого-го как, вот и кажется, что он такой особенный, что на него не могут не смотреть. И Арчи соглашался с ним – когда сидел напротив Пифия в его кабинете или в своей комнате или еще где. А затем они расставались, и все начиналось по новой. Арчи напоминал себе снова и снова, что Пифий – умный человек и наверняка знает, что говорит, а не получалось верить в это, хоть ты тресни. Как, например, в это злосчастное утро. Арчи отлично понимал, что раз Арт исправно докладывал Зоннбергу, куда они направляются и что делают, то у того и возможность была представить это как якобы эксперимент по якобы независимой якобы жизни Арчи Кремера, и можно было не волноваться, а оказываться на виду у всех этих людей было отчего-то неловко, неприятно, не хотелось. Просто не хотелось.
