Войдя в комнату, Арчи замер на пару секунд. Эта комната отличалась от других – была похожа на них все. Она была скудно обставленной, это да. Безликой, как и многие до нее. Всего лишь еще одной комнатой. Арчи разжал пальцы, сумка упала на пол; он стоял и оглядывал комнату, прикидывая, есть ли в ней жучки. Арт дал о себе знать – мол, я здесь, Арчи, но я пока воздержусь от слишком явных действий, потому что условиями стажировки не допускаюсь до них. Возможно, в этом был великий смысл, а Арчи должен был исполнить невероятную миссию – стать самым первым кем-нибудь, только он ощущал, как где-то в сердце, что ли, в мозгу растерянно оглядывался маленький Арчи Кремер в невероятной, большой и красивой, совершенно незнакомой комнате-квартире в очень крутом научном центре, а его мать тогда возвращалась домой, цепко держа чек на энную сумму.
Но пять минут прошли куда быстрей, чем Арчи хотел бы. Он подошел к сопровождающему, который с торжественным видом созерцал циферблат наручных часов. Он оглянулся, заслышав шаги Арчи, кажется, даже поморшился. Арчи ровно сказал:
– Четыре минуты тридцать шесть секунд. Я готов к экскурсии по гарнизону.
– Обращаться по уставу! – рыкнул сопровождающий.
После паузы Арчи добавил, приподняв уголки рта в вежливой улыбке:
– Господин майор.
Это не добавило ему симпатии со стороны этого типа. Подчеркнутая вежливость, цивильная такая, не располагала к себе. Арчи, не осознавая этого в полной мере, стремился как раз к такому результату. Ему не нравилось здесь. Но он обязан был пройти эту стажировку. И он хотел, чтобы она была успешной. Просто потому, что он хотел доказать невесть кому – как бы и не себе в том числе, – что несмотря на свою былую хрупкость, несмотря на то, что от него в этом теле всего ничего, что-то около килограмма с лишним, он – успешен, он способен на многое.
Так что этот майор вел его по гарнизону; чем больше он говорил, тем отчетливей слышалась гордость в его голосе. Здесь тренируется такая и такая рота. В последних стратегических играх континента взяли гран-при. Здесь тренируются ребята, которые традиционно берут призы в одиночных видах спорта. Здесь часовня, в которой чтят память тех, кто никогда не вернется к нам. И майор застыл, вскинул голову и замолчал, глядя на дверь часовни.
Арчи, кажется, впервые за все время после посадки ощутил что-то, похожее на со-чувствие, что ли. У них, у этих монстров, в этих вот черепных коробках, тщательно очищенных от всякой цивильной фигни, все-таки находится место для простых, понятных человеческих чувств. И само место было выбрано удачно – то ли кем-то, поднаторевшим в таких делах, то ли кем-то, обладавшим развитым эмоциональным «Я». Если стать лицом ко входу в часовню, то перед тобой расстилается небо – и горы – и она, небольшая и какая-то уместная здесь, не вычурная и не демонстративно простая, правильная. Наверное, сюда можно было бы прийти, когда захочется уединения: в казармах оно едва ли возможно, учитывая, насколько тонки стены и насколько шумны местные.
А этот майор, выдержав положенную по уставу почтительную паузу, тут же, без особых усилий вернулся к предыдущему модусу. Он властно сообщил Арчи, чтобы тот следовал за ним, и сам энергично зашагал дальше. Арчи же показалось, что его выдернули из уютного кокона, и это было больно – ну ладно, не больно, но неприятно. И он снова шел рядом и на полшага сзади за майором и делал вид, что внимательно слушает и мотает на ус. Хотя со всеми этими разглагольствованиями он встречался бесконечное количество раз. Тот же Зоннберг, кстати, профессор с некоторого времени, очень любил произносить речи на какие-нибудь такие темы: долг, честь, ответственность перед обществом, великий дар жизни, что-нибудь еще. Кажется, в мире невозможно придумать ничего нового, угрюмо думал Арчи; кое-какие темы и даже слова, которыми о них вещают, схожи в самых разных обстоятельствах.
Дальше был ужин; Арчи посадили с ротой, в которой было два новичка. Один – двадцати девяти лет от роду, три месяца как прошедший испытание и до сих пор гордый этим: соискателей было за четыреста, их, прошедших испытание – пять. Второй попал сюда по обмену с другим гарнизоном, имел за плечами лет десять службы в самых разных условиях и, кажется, был поснисходительней к окружающим. И Арчи. Отлично понимавший, как он выглядит на их фоне: мальчик, паж, любимчик монарха и его супруги, не умеющий ничего, кроме как терзать лютню и орошать сентиментальными слезами страницы рыцарских романов – а, еще кружевные манжеты изящно откидывать, чтобы были видны красивые запястья. Кажется, уместным была бы злость, гнев, ярость, ненависть ко всему миру и к тем конструкторам, которые придумали для Арчи тело, выглядевшее именно так – приятно глазу, уютно руке – а не внушающе, как эти вот. Вояки. Которые не обливали Арчи презрением – даже это нужно заслужить. Они его не замечали. Правда, выходя, его толкнул один, другой. Кто-то наступил на ногу, еще один засмеялся, глядя, как Арчи придавили ногу. Самым поганым во всем этом было недоумение Арчи: что делать?
