Как-то незаметно задержки в общении с Землей увеличивались, наконец дежурный связист сообщил, что связь с ней становится пунктирной; Арчи поначалу терялся – как он может существовать вне сети, затем удивлялся – может. У него появилось любимое место – в третьем зале, на решетке перед панорамным окном, в одной из ячеек, в системе координат корабля считавшейся верхней правой, а космосу не все ли равно. Траектория корабля представляла собой дугу – в идеале корабль направлялся радиально, предпочтительно по прямой, но из-за корректировок курс немного менялся, изгибался, и было видно не только незнакомые звезды, ослепительно яркие на бархатистом черном фоне, но и почти незнакомое Солнце. И это ощущение, что ты совершенно беспомощен, что малейшая ошибка экипажа неминуемо приведет к гибели их всех, что они нигде, и само понимание этого «нигде», становившееся все более острым, выпуклым, живым – оно вдохновляло Арчи на самые странные рассуждения, картинки, которыми он пытался делиться с Артом. И самое смешное – лажал со страшной силой. Он не умел формировать изображения, и это было забавно, неприятно, обидно, подстегивало на то, чтобы учиться, чтобы хотя бы с Артом поделиться своими фантазиями.
Земля все отдалялась, до Марса было по-прежнему бесконечно далеко, оба этих пункта существовали как-то потенциально. А вместе с ними и люди – те, которых Арчи уже знал, те, с которыми ему только предстояло познакомиться – оставались – становились тенями без лиц, миражами с неясными контурами и почти полностью отсутствующими личностями. Их не существовало пока еще, они ничего не значили и ничего не решали. Арчи проводил время, развлекая себя совершенно ненужными вещами. Ему казалось, по крайней мере, что это дурь и никому не пригодится. Те же изображения, которыми он обменивался с Артом, упрямые попытки Арчи представить себе что-то такое, узнаваемое, чтобы и Арт смог увидеть, а все не получалось. Арчи привык, что Арт с полтыка угадывает, что от него требуется, привык и к тому, что он сам способен достаточно внятно представлять – что-нибудь, что нужно; а с картинками не получалось. Когда Арт воспроизводил то, что, по его мнению, Арчи транслировал ему, на выходе получался психоделический набор пятен, от которого с самым спокойным человеком мог бы случитьсчя эпилептический припадок, хотя Арчи представлял себе нечто вполне определенное и даже красивое. Виновата ли была бесцельность занятия, изолированность задания, проблематичность установки связей с уже освоенными знаниями, условность этих связей, но Арт не понимал, чего Арчи хочет от него. Когда он объяснял Арту мыслеобразами, считай чем-то средним между концептом, действием, ощущением – и словом, даже скорей фразой, тот был боевит и энергичен. А когда из фразы извлекалось все, кроме концепта и его визуальной оболочки, Арт не понимал Арчи. Хотя казалось бы: чего сложного.
Даже несмотря на такие несолидные занятия, у Арчи было дофига времени. Корабль следовал непонятно кем введенной традиции, и на нем соблюдались суточные ритмы – до условной половины пути земные, затем после небольшого адаптационного периода марсианские – те же сутки в двадцать четыре часа, но плюс сорок без малого минут. Последнее, наверное, имело смысл только на околомарсианской орбите – синхронизация хронологических систем, все дела, но это была незначительная, ничего не стоящая любезность по отношению к марсианам, которая призвана была говорить: вы не изгои, вы – это мы. Забавным образом именно марсианские сутки точнее соответствовали естественному биоритму человека, и над объяснением этого ломали голову многие и многие, мистики и охотники до сенсаций в том числе; вразумительного объяснения не находилось, исследователи по-прежнему выцыганивали под задачу средства и у государства, и у частных лиц, хотя никому не приходило в голову поинтересоваться у самих марсиан: а как у них дело обстоит с циркадными ритмами. Арчи отчего-то нравилось сидеть в каком-нибудь укромном месте и следить за тем, как тускнеет освещение, вглядываться в потемневшие помещения, изучать их – чем не закат, чем не романтика.
