– Только первичные. Результаты безаппаратного наблюдения. То есть сейчас мы можем сказать, деформированы плиты или нет. Для того, чтобы установить возможные причины критической деформации, нужно будет время, – ответили ему.
– Как всегда, – помолчав, сказал Лутич. – Каков ущерб?
Ставролакис шумно втянул воздух.
– Увы, вещи банальные и неизбежные, – мрачно произнес Лутич. – Одно из лучших орудий, черт его подери.
Пока ущерб можно было оценить только приблизительно. Корабль еще лежал на боку, и операция по его возвращению в нормальное состояние может быть начата не раньше, чем через две недели: тягачи должны преодолеть склоны длиной почти в четыреста километров, а до этого площадка и подходы к ней проверены тщательнейшим образом, чтобы максимально удачно разместить тягачи и краны, исключить любую возможность дальнейшего разрушения покрытия; только потом можно будет оценить ущерб, нанесенный кораблю и прикинуть, сколько будет стоить его восстановление. И либо попытаться отремонтировать его своими силами, либо делать заказ на терранских предприятиях. Затем можно будет оценить, во что обойдется реконструкция площадки. Иными словами, работы на несколько месяцев. И это значило, что не будет совершено не менее трех полетов – Ставролакис пытался быть оптимистом. Количество человеко-, машинных и роботочасов с трудом поддавалось оценке, оно будет внесено в общую смету только после окончания восстановительных работ.
В это время можно было совершать полеты средней дальности за малыми астероидами на легком трейлере. Разрабатывать новые стратегии полетов. И прочее. Но даже такая перспектива не утешала.
Ругаться с терранским начальством тоже предстояло. После пакета с первичной информацией по случившемуся, отправленному в генштаб и Главное галактическое управление, оставалось только ждать: пройдет не менее тридцати минут, пока сигнал достигнет Земли, будет расшифрован, передан адресатам, будут составлены первые ответы, и затем пройдет еще полчаса, прежде чем они доберутся до Марса. Так что в ближайшие пару месяцев ругань с начальством должна была носить забавный характер «морская фигура, замри». Это радовало– не хватало к актуальной головной боли добавить еще и непонимание со стороны вышестоящих.
Лутич и Ставролакис сообщили об инциденте максимально кратко, причем Лутич отвел Ставролакиса в сторону и доходчиво объяснил, что следует изначально настаивать: ребята-пилоты сделали все замечательно. Виноват либо случай, либо… Ставролакис сам это понимал, но предпочитал оперировать фактами. Лутич же давно понял, что простое перечисление фактов – это уже политика, одна из ее тактик, применяемая со вполне определенным умыслом.
Собственно говоря, потому, что Лутич отлично понимал, что вляпался в очень большую политическую жопу, он и сказал:
– Старый хрен Смолянин никак не уйдет в отставку.
– М? – недоуменно произнес Ставролакис.
– Я говорю, Смолянин с Аронидесом приятельствует. – Пояснил Лутич.
Ставролакис помолчал.
– И? – спросил он.
Лутич кисло усмехнулся.
– Нам нужен будет гиперкомпьютер. Пусть это «Омникомовская» бандура, но и проект полета за астероидами принадлежит генштабу только частично, – пояснил он. – Так что наш Смолянин тоже будет участвовать во внутреннем расследовании. Надеюсь, у него хватит мозгов общаться с дедом миролюбиво и с уважением.
Ставролакис был очень, крайне недоволен. Он уважал Захарию Смолянина как специалиста, готов был терпеть его в ограниченных количествах по долгу службы, не был против проводить личное время в его компании, но с искинщиком Смоляниным, а не со внуком великого деда Смолянина – такие зависимости его злили. Но Лутич был категоричен.
Подумав же еще немного, он сказал:
– И Кремера как-нибудь втяни в работу. С ним нужно держать ухо востро, парень сильно себе на уме, но он пригодится. Хотя бы для того, знаешь ли, чтобы слегка влиять на мнение его кураторов в генштабе.
Начали поступать первые реакции с Земли. Сдержанно-возмущенные, требовавшие деталей, осторожно прощупывавшие настроения; в них звучали как попытки обвинить во всем тех, кто находился поблизости, так и абстрактные «обстоятельства». Лутич скрежетал зубами; Ставролакис то молчал с каменным лицом, то яростно ругался.
– Это они пока еще в койны ничего не перевели. Когда переведут, тогда рванет, – мрачно сказал Лутич.
Он заявил, что возьмет четыре часа личного времени, велел отнестись к этому времени с уважением, но не чрезмерным, и отбыл в номер. Он успел сходить в душ, натянул чистую одежду, лег на кровать и вытянулся. И какая-то сволочь решила отнестись к его личному времени без должного почтения. Учитывая то, что эта сволочь выражала недостаток почтения, молотя ногами в дверь, Златан Лутич направился к ней, твердо намеренный свернуть наглую Смолянинскую шею.
