Открыв дверь, Лутич уставился в макушку: Смолянин молотил дверь, повернувшись к ней спиной и ритмично ударяя по ней ногой. Зыркал по сторонам и сердито сверкал глазами, а если кто-то недружелюбно смотрел в его сторону и собирался воззвать к благоразумию или состраданию – или еще каким гуманным чувствам, Захария Смолянин огрызался. Бедняжка был не в лучшей форме: был бы в лучшей, обгавкал бы с ног до головы.
Златан Лутич набрал было воздуха в легкие, чтобы отругать наглеца, но Захария уже повернулся к нему.
– Спишь! – зашипел он. – Ты спишь! – он ударил Лутича в грудь. – Ты смеешь спать, гад! Предатель, изменник! Бюрократ! Негодяй и лицемер! Ты смеешь прохлаждаться в своем номере, когда вся планета затаилась в ожидании, готовая всколыхнуться в едином порыве негодования, наказать виновных и заставить справедливость торжествовать!
Он теснил Лутича в комнату, ритмично ударяя его в грудь в конце каждой фразы. Тому бы развернуть лапочку и выписать ему пинка, да так, чтобы он в стену напротив впечатался, но Лутич поддался на угрозы. Тем более человек, стоявший перед ним, был полезен, а мог стать крайне полезным.
– Есть розовая водка. Будешь? – предложил он.
Захария опешил.
– Какая? – недоверчиво спросил он.
– Розовая. Цвет такой.
– Цвет? Не цветок? – подозрительно уточнил Захария.
Лутич без слов достал бутылку – с жидкостью розового цвета.
– Настояна на десяти травах, – пояснил он. – Будешь?
Захария задумался.
С одной стороны, розовая водка. Это – изысканно. Вполне соответствует элегантной натуре и общей утонченности стиля собеседника Златана Лутича, что последний ценил, выражая в предложении откушать такого удивительного продукта. Правда, именно эта утонченность, элегантность и общая элегантность стиля сейчас беспокоили Захарию меньше всего. С третьей стороны, именно водка могла оказаться необходимым стимулом, который бы подстегнул его на совершение задуманного. После того, как Захария в достаточной степени выплеснет горькие думы и достанет Лутича ими до такой степени, что тот Фобос с Деймосом столкнет, лишь бы только отстать от Смолянина. С четвертой, для совершения задуманного действия, во имя которого Захария Смолянин решил лишить Лутича его честно заслуженного личного времени, лучше быть трезвым. С пятой, если совершить то действие трезвым, оно может не получиться, с шестой – еще как.
И в конце концов, розовая водка! Почему Захария Смолянин ничего о ней не слышал?!
– Конечно буду! – рявкнул он.
Лутич кивнул, взял винные бокалы, плеснул туда водки и протянул один бокал Захарии. Молча поднял свой бокал и залпом выпил. Захария вздохнул и выпил свой. Облизался. Сделал зверскую рожу.
– Что делают мои расчеты? И где они? – спросил он.
Лутич сел в кресло.
Захария потоптался на месте, а затем уселся на кровать. Сел по-турецки, склонил голову к плечу.
– Я подозреваю, адмирал Рейндерс решил, что я бездоказательно паникую, – сардонично улыбнулся Лутич.
– Рейндерс, – сказал Захария и кровожадно оскалился. – Когда ты ему сообщил?
Лутич задумчиво посмотрел влево, активируя виртуальный интерфейс и запрашивая информацию, затем перечислил четыре даты – ареанскую и ее терранский аналог.
– Дед может поудивляться недальновидности Рейндерса, – самодовольно улыбнулся Захария. – Он очень любит читать перед сном документы, косвенно подтверждающие человеческую тупость. Так откуда декокт? Это же не Эсперансин.
Лутич высокомерно ухмыльнулся и плеснул еще водки. Себе – и Захарии. Тот хищно следил за тем, чтобы Лутич ни в коем случае не обделил его, а лучше наоборот.
– Интересно, – задумчиво произнес он, ехидно щурясь, – а к оранжерейным пузырям эта водка никакого отношения не имеет?
Лутич многозначительно поиграл бровями.
– Опытная партия. Коллек… ци-он-ная, – с трудом выговорил он и сплюнул. – Скоро промышленные пойдут. Твое здоровье. Или Канторовича.
Захария враз подобрался, посерьезнел, выпрямился.
– И остальных тоже, – тихо сказал он.
– И остальных, – согласился Лутич.
Захария посмотрел на пустой бокал и отставил его.
– Они в порядке. Будут. Немного отравились. Немного облучились. Немного сотряснулись. Немного поломались. Но они будут в порядке. – Захария растянул губы в улыбке. – В конце концов, это нелегкая профессия, правда? Опасная.
– Идиот, – неохотно признался Лутич, обмякая в кресле и готовясь к вспышке лапочкиного гнева.
– Неужели? – звонко спросил тот.
Профессия эта, конечно, опасная, наполненная романтикой до такой степени, что та вместо того, чтобы влечь к вещам полезным и нужным, может отравить невыполнимыми и бесцельными желаниями. Но помимо возвышенных представлений о ней, оторванных от реальности настолько, что они превращаются в злостную сатиру на саму себя, существуют и другие, прагматичные и эффективные, не очень заметные и очень действенные. Ничего не было в профессии, которую выбрали и которой оставались – и будут оставаться верны – Дарио Араужо, Николай Канторович и остальные, чрезмерно опасного, если заниматься ей с холодной головой, не искать в ней упоение невероятными эмоциями или опьянение неисполняемыми целями.
