Сама процедура была утомительно монотонной. Она практически из одного тестирования и состояла; определяется тракт, подсоединяется к электродам, тестирование. Снова определение, снова подсоединение, снова тестирование. Сам корпус – тело, черт побери, тело – оставалось неподвижным. Пифий – и, кажется, Зоннберг вместе с ним – не мог позволить себе иначе определить этот конструкт: назвать корпусом язык не поворачивался, до чего похож на настоящее, назвать телом – еще, наверное, рано, но до чего хороша работа! Все-таки скульпторы постарались. Это – был Арчи. Это – был не Арчи. Лицо было невероятно похоже, но голова избавлена от всех деформаций, вызванных его болезнью, связанных с несовершенством его костей. Зоннберг принялся составлять очередной отчет, Пифий продолжал следить за тем, что происходило на экране. На котором по большому счету не происходило ничего. Одни и те же скупые движения, одни и те же краткие фразы, одни и те же повторяющиеся слова. Зоннберг – и тот действовал по давно отлаженному принципу, отчитывался – по досконально изученной формуле.
Кажется, Пифий задремал. Кажется, прикорнул рядом с ним и Зоннберг. В лаборатории не изменилось практически ничего. Они все еще возились с интерфейсом. Прошло более суток.
В общем зале, когда Пифий вернулся туда, было значительно меньше людей. Нервное возбуждение, та странная, неизбежная, почти неконтролируемая дрожь, похожая на судорогу, ушло. Присутствовавшие в помещении люди и на экран смотрели лишь время от времени; он словно утратил свою магию. Так что ничто не мешало Пифию подойти к нему поближе и начать рассматривать пристальней все, что там происходило. Тело Арчи оставалось неподвижным, лицо – обычное выражение спящего человека, разве что у людей мышцы расслаблены, а Арчи был просто неподвижным.
Альдобранд Кронинген появился, наконец, в общей комнате. Был ожидаемо встречен аплодисментами. Зоннберг долго тряс ему руку, выражал свое восхищение, и прочая, и прочая, передавал мнение Генштаба о высочайшей квалификации и профессиональных качествах Кроненберга, его хладнокровии, дерзости и решительности, пару раз даже пошутил; Кронинген не счел необходимым отвечать на шутку шуткой, но охотно посмеялся, принял из рук Зоннберга бокал с шампанским и произнес тост. Он благодарил всех ответственных лиц за возможность принять участие в проекте, коллег за обеспечение комфортабельной работы, сотрудников за замечательную подготовку, и что-то там еще, ничего особенного. Кронинген был бесконечно доволен собой, и у него было очень одухотворенное лицо: наверняка придумывал, где можно похвастаться своим успехом так, чтобы не нарушить соглашение о неразглашении, составленное не кем-нибудь – юристами Генштаба. В любом случае, на то он и выдающийся, что знал все ходы и выходы; да даже если в кулуарах бросить пару многозначительных замечаний, из которых все поймут, что именно Кронинген сделал, да даже если за ужином в узком кругу в каком-нибудь клубе рассказать максимально общо, как реагирует мозг, когда знакомится со своим новым искусственным интерфейсом – этого достаточно, чтобы он стал легендой особого толка. Пока, разумеется, Кронинген открыто и многословно обсуждал операцию со своими ассистентами, упивался возможностью обсудить детали, они снова и снова вызывали записи операции, изучали их, но адреналин уже сходил на нет, хотелось и просто посидеть, вытянув ноги и прикрыв глаза, наверное даже, хотелось побыть наедине со своими мыслями, а может, и с блаженной пустотой в своей черепной коробке.
Прошло еще часов пять, прежде чем ассистентка обратилась к Пифию с просьбой следовать за ней и готовиться к переходу в операционный блок. Зоннберг следил за ним с хищным интересом, но не пошевелился, чтобы подойти, только поднял кулак и подмигнул: мол, удачи, приятель. Пифий оскалился, показал ему средний палец, но постарался сделать это неприметно, на уровне груди, держа руку близко к телу. Зоннберг хмыкнул и отвернулся, а Пифий пошел за ассистенткой, пытаясь укротить самые разные чувства, которые забушевали в нем. Ему было страшно – не без этого. Ему было невероятно интересно – разумеется. Он почти благоговейно ожидал того момента, когда…
Когда Арчи 1.** откроет глаза и начнет изучать его.
Пифий не смог удержаться и спросил:
– Как себя чувствует Арчи?
Октавия Примстон недовольно посмотрела на него, но перевела взгляд на мониторы. В ее взгляде, предназначенном Пифию, было что-то такое, трудно определяемое – недоумение, что ли, словно она не могла понять, как неглупый человек может задавать такой тупой вопрос. Арчи – в порядке. Тот Арчи, который сидел перед ней и вокруг которого она хлопотала, был ведь в порядке.
