— Не больнее, чем рожать. Но ты об этом не узнаешь, — наконец выдохнула она, распахивая дверь и пытаясь втолкнуть меня внутрь.
Её слова ударили, как пощечина — и впервые за всё утро мне стало по-настоящему жутко.
— Мама, что ты такое говоришь? — я застыла и даже перестала вырываться.
— Не смей меня так называть! Бродячая кошка тебе мать, а не я! У меня два ребёнка — эта никчемная Люсиль с её вечно больным отпрыском и мой Роланд! — выкрикнула она.
Громкий, срывающийся голос эхом разнесся по коридору.
Теперь замерли мы обе — я, ошеломленная её словами, и она, прислушиваясь: не бегут ли на крик слуги. К моему сожалению, мы находились в крыле, из которого докричаться до кого-либо было невозможно.
Значит, нужно добраться до балкона.
— Ты не в себе, — прошептала я, уже стоя одной ногой в комнате. Резко рванулась, вырывая руку, и направилась прочь.
После такого я попрошу отца съехать в гостиницу. Рисковать ребенком и жить с душевнобольной — больше, чем я могу вынести в разлуке с Итаном.
Я быстро шагала по коридору. Почти вышла из дальнего крыла.
Почти…
Внезапно за спиной послышались быстрые шаги — и затылок пронзила тупая боль. Я даже не успела опомниться, как оказалась на полу, с прижатой к лицу дурно пахнущей тряпкой.
Пришлось навалиться на женщину, чтобы вырваться из-под её тяжёлого тела и отползти.
— Что ты делаешь? Ты хоть понимаешь, что ты делаешь⁈ — прошептала я, отползая дальше по коридору.
Но не тут-то было.
Франческа после родов стала еще крупнее, но с неестественной для тучной дамы прытью поднялась, схватила мою ногу и потянула за собой, как пёс добычу.
— Я хотела по-хорошему. Давала тебе шанс тихо сойти с ума от предательства жениха. Давала шанс тихо отравиться, чтобы не пускать мужа в плавание. Но нет, ты всегда всё делаешь наперекор. С самого детства, — цедила она сквозь зубы.
Оттягивая меня обратно к комнате, она периодически срывала мои руки с перил, за которые я отчаянно цеплялась. Я скользила по полу, оставляя на паркете следы от ногтей, и всё же уступала — шаг за шагом, сантиметр за сантиметром.
— Перестань, ты безумна, — прошептала я, всё-таки оказавшись внутри.
Франческа захлопнула дверь и уставилась на меня с ледяным, недобрым выражением.
— О нет, я очень даже умна, Эмма, — наконец ответила она на мою реплику.
Будто подтверждая свои слова, женщина толкнула меня ногой, вынуждая лечь на пол.
После вонючей тряпки в коридоре мысли рассыпались, словно кто-то выдернул нить, державшую их вместе. Комната раскачивалась, как палуба в шторм, а я, каждый раз пытаясь подняться, снова валялась на боку, будто пьяная. Здраво мыслить не удавалось — мир превратился в размытую, дрожащую маску, за которой скрывалась Франческа.
— Что ты сделала со мной? За что? — спросила я у роющейся в своей сумке Франчески.
— Это не я. Это всё ты и твоя мать-шлюха, — выплюнула она. — Если бы не вы, я могла бы быть с ним счастлива. Но нет! Ей нужно было вертеть хвостом перед моим женихом, а потом забеременеть, как последняя потаскуха. И что в итоге? — она резко развернулась, держа в руках большой бутыль.
Я узнала его: он часто стоял на её столике в гостиной. Кажется, это средство рекомендовала жена губернатора — чтобы лучше спать.
Пока я пыталась понять, что задумала женщина, которую я всю жизнь звала матерью, она продолжала изрыгать свое безумство:
— Вместо того чтобы выгнать эту девку с нагулянным ребёнком, он тайно на ней женился! А отец, — рявкнула Франческа, — Он всегда любил её больше. Он принял её! Готов был признать бастарда! Она всё испортила, жалкая шлюха! — В голосе Франчески плескалась такая ярость, что даже дыхание перехватывало. — И ты заплатишь!
Она с яростью откупорила крышку бутыля.
Голова нещадно болела, перед глазами всё плыло. Я попыталась встать, но силы уходили так же быстро, как вода сквозь пальцы.
Кажется, достав бутыль, женщина слегка успокоилась и перестала метаться по комнате. Надеясь, что безумие на этом иссякло, попыталась достучаться до неё:
— О какой матери ты говоришь? О какой невесте? Я не понимаю… пожалуйста, — протянула руку.
Франческа зло оттолкнула меня и горько рассмеялась.
— О Филиппе! — выплюнула она.
Имя, будто эхо, прозвучало в голове. Я уже слышала его — кажется, Итан однажды упоминал его… Но всё равно ничего не понимала.
— Я не знаю никакого Филиппа… мама, пожалуйста. Я беременна. Мне плохо, — хрипло просипела, едва удерживая слезы.
Признание только подзадорило Франческу. Глаза опасно сверкнули, на губах растянулся хищный оскал, лицо исказилось до неузнаваемости. Следом раздался смех — громкий, резкий, безумный. Смех человека, стоящего в шаге от страшной ошибки.
Осознав, что все мои попытки договориться провалились, я начала отползать к двери.
— Ну и дура же ты. Ещё одна с приплодом, — процедила Франческа.
Лучше бы она продолжала хохотать. В безумии Франческа теряла бдительность — тогда я могла хотя бы попытаться сбежать. Но сейчас она пришла в себя, заметила, что я почти у самой двери, и пошла следом.