Генерал де Жарден — по происхождению, кстати, болгарин, хоть и сын прирейнских крестьян, выращивавших бахчевые, — лично от Наполеона получил приказ, продвигаясь глубоко на север, обойти, обогнать и подождать на фланге основную часть войска. В частности, в приказе говорилось: «Ва а Карели, мон шер, тю ме компран?» («Отправляйся в Карелию, мой дорогой, ты меня понял?»). Похоже, Наполеон сомневался, правильно ли понял его генерал. Впрочем, как показали дальнейшие события, его опасения были вполне обоснованы. Вместо того, чтобы повернуть на Карелию, генерал де Жарден, прислушавшись к своему сердцу, взял курс на болгарское селение Вакарел. Да разве только один он так понимает приказы!
Вакарел был окружен.
Чтобы пошутить или похвастаться, а может, для того и для другого разом, генерал направил в село парламентеров. Они должны были договориться об условиях сдачи Вакарела. В противном случае селу угрожало сожжение. А условия были такие: поп, сельский голова и учитель (первые люди в тогдашнем болгарском селе) должны были омыть конечности своему соплеменнику генералу де Жардену, перед которым они обязаны были чувствовать себя в долгу, и поцеловать ему или руку, или ногу.
Сказать, что такие условия были неприемлемы для вакарельцев, значит, ничего не сказать. Они просто проигнорировали предложения генерала. В условиях осады население Вакарела проявило твердость и непоколебимость, характерную для шопов[2]. Оно продолжало пасти скот днем, а вечером загоняло коров и овец во дворы, хотя вокруг маневрировали, перегруппировывались войска, раздавалась барабанная дробь и боевые команды.
Если наступление развивается не в том направлении, главное — вовремя остановиться и переждать. Когда ждешь, рано или поздно что-то да произойдет. Может, поэтому люди издревле стремятся к долголетию.
Генерал де Жарден жарился на огне собственного гнева и постепенно начинал сознавать, что из республиканца превращается в роялиста, потому что только роялисты способны презирать население, которое будет стоять на своем, пока не сдохнет, и не вступит ни в какие переговоры, несмотря на четко сформулированные условия. Генерал говорил: «Война — это такая штука: ты готовишь удар, но вдруг оказывается, что противник тебя опередил». Осада Вакарела окончилась весьма неожиданно. В тыл французам ударили свои — шампанский пехотный полк. Как потом выяснилось, на карте (весьма далекой от совершенства) в районе Вакарела войска генерала де Жардена вообще не значились.
Сам факт того, что этот бой произошел, отрицается, впрочем, как и молниеносное прибытие под Вакарел Наполеона, этого корсиканского фаталиста, вообразившего, что конец его армии придет не извне, а изнутри, когда она начнет самоистребляться. Покрыв поле брани мраком молчания, немыслимо монолитного даже по сегодняшним меркам, император приступил к расследованию причин битвы своих против своих.
По всей вероятности, тогдашний Вакарел весьма отличался от нынешнего. Тем не менее даже в том своем виде село очень понравилось Наполеону. Ведь и тогда, и еще раньше, и сейчас — словом, всегда, солдаты засматривались на хорошеньких женщин. Это вечный военный закон.
Однажды император увидел нечто, что всегда привлекает военных, привыкших оценивать изгибы местности. Он увидел девушку — красивую, просто загляденье, кобылка была что надо, даже полторы кобылки. Она несла воду, ведра качались на коромысле. Пахло сиренью. Был конец июня. Глаза девушки насмешливо смотрели на императора, будто говорили: а сделать мне ты ничего не можешь!
Наполеон приказал остановить девушку и сказать ей, что его императорское величество был бы не прочь познакомиться с нею.
Но произошло нечто невиданное и неслыханное — девушка невозмутимо прошла мимо.
— Вот все они такие! — простонал генерал де Жарден. — Нервов не хватает. Сил моих нет выяснять отношения с этими скотами!
Величие Наполеона в том-то и состояло, что он был способен в мгновение прозреть то, на что его маршалам нужны были по меньшей мере месяцы.
— Мон женераль, — Наполеон обратился к де Жардену, — на каком языке вы общаетесь с этими людьми? Вы что, родную речь позабыли?
Генерал был готов провалиться сквозь землю со стыда. Он вынул саблю и подал ее Наполеону, что означало: лучше смерть, чем упоминание о моем прошлом.
Наполеон все понял, и разбирательство на том закончилось.
