С жадностью голодного и пылом влюбленного он занимался искусством боя. Чаще всего в пару с ним вставал сам Эдрахил и гонял безжалостно, пока с юноши не начинал пот лить если не ручьями, то крупными каплями, а вечно замкнутое лицо загоралось светом счастья. Что-то командир о нем знал – для такой отеческой заботы должны быть причины… так что-то он и о тебе знает, а Наместник знает еще больше; вот и уважай чужие тайны, как уважают твою.
Пару раз Мантор просил его показать приемы северного боя, Таургон был готов учить и дальше, но этот северянин (странно звать северянином другого, но в том, что Мантор не родился в Лебеннине, арнорец чем дальше, тем больше был уверен) – он то ли боялся, что арнорец потребует откровенность в уплату за уроки, то ли просто избегал общения с кем-то, кроме командира, которому и так было известно скрываемое.
Арахад никогда не задумывался, что гибель северных земель – это беда не только крестьян. Лорды Гондора представлялись ему живущими в вечном счастье: солнце жаркое, природа щедрая, жизнь мирная, изобилие, нега и лень. Бегает эта «нега и лень» по воинскому двору без рубахи в любую погоду… закаленный? или дело в том, что так рубаха прослужит дольше? Это туники у них казенные, а рубаху покупаешь на свои, и она должна быть безупречной…
Им легко было бы найти общий язык.
И наверняка не случайно Диор поселил их вместе. Диор ничего не делает случайно.
И ведь Мантор знатен… очень знатен. Вряд ли его отец, как Амлах, месяцами рылся в хрониках, чтобы доказать право сына на эту комнату. Знатен… и вот так обернулась судьба рода.
Западный Эмнет? Или Восточный?
Каково лорду, когда владения обширны, только вот крестьяне бежали на юг? Поля зарастают бурьяном, косули год от года скачут по ним всё смелее – охоться, едва выйдя за ворота замка. От голода не умрешь.
От орков защитит замок.
А что защитит от одиночества? От безысходности?
Бросили вековое гнездо и уехали в Лебеннин, к какой-нибудь дальней родне? Или Мантор солгал, и он готовится вернуться туда, на север, куда более страшный, чем твой, потому что вас на Севере целый народ, и вы верите в себя, а тут – одиночество на медленно умирающей земле.
И орки. Орки везде одни и те же.
Поговорить с ним? Наплевать на его молчание, сказать «я знаю, кто ты»?
И что?
Что ты ему скажешь?
Дашь ему надежду? Нет. Его надежда – он сам. У него есть цель, он идет к ней, Эдрахил эту цель знает и помогает ему.
Митдир прятал кусок серого хлеба, Мантор – угасшее величие рода. Митдиру ты помог. Мантору помощь не нужна. Сам справится.
Отвернись и сделай вид, что ничего не заметил.
Самое доброе дело для Мантора, которое в твоих силах.
Так было зимой.
А потом настал март.
И началось…
Каждый день туннель изрыгал очередную вереницу приезжих. Лорд, лорденок, семья, а потом слуги и бесконечное множество носильщиков.
Двери того дома, что заслонял Таургону обзор, кажется, не закрывались вовсе – в смысле, задние двери, через которые ходила (бегала! носилась!) челядь. Что творилось в доме, где жили Митдир с отцом, даже думать не хотелось.
Думать не хотелось, а узнать пришлось.
Однажды Амлах позвал его поговорить в саду Хранилища. Барбарис вокруг отчаянно зеленел молодыми побегами, мартовское солнце ликовало, а на лице Амлаха была вечная осень. Светлая, но осень.
– Кажется, мне не удастся задержаться здесь до присяги Митдира, – сказал он извиняющимся тоном. – Так сложилось… надо уезжать поскорее.
То есть – тебя выставляют?! Гостей на присягу Боромира съезжается столько, что даже ваш угол нужен для кого-то более знатного?
– Но зато, – Амлах попытался улыбнуться, – Митдир пораньше переберется к тебе. Это же замечательно. Он будет так рад.
И не возразишь на это…
– Наверное, – продолжал Амлах, – так будет лучше. Для Митдира. Это хорошо, что я уеду до его присяги. Конечно, в самый праздник, вместе с Боромиром… было бы замечательно, но я же понимаю – не выйдет. И всё-таки правильно, что я уеду раньше. Он мне потом напишет, как всё прошло.
Таургон промолчал, стиснув губы так, что желваки заходили по щекам. Решение было написано на этом лице слишком ясно.
– Ты так много сделал для нас, – осторожно возразил Амлах на невысказанное. – Митдир станет Стражем Цитадели, это главное. А день… день – это уже неважно.
– Он напишет тебе, господин мой, – ответил Таургон, заставляя себя успокоиться.
Амлах еще не успел уехать, а северянин уже пил чай с Диором («Яшмовый Феникс», у каждой заварки неповторимый вкус, как игра цветов яшмы) и сказал между делом:
– Митдир же принесет присягу в один день с Боромиром?
– Разумеется, – улыбнулся Диор. – Он же родич лорда Балана.
И Таургон понял, что это совет. Очень-очень настоятельный совет, как должен Митдир отвечать на вопросы о своей семье.
Этот совет очень скоро пришелся кстати.
Первым появился Келон.
Арахад полагал, что гондорскими именами его уже не удивить, но тут чуть не переспросил «Как-как тебя зовут?!»
Кого еще ему ждать? Хифлума? Дориата? Тангородрима?!
Почти угадал.
Пятым в их комнате стал Ломион.
Самое забавное, что обоим их имена на удивление шли.
