– Маяки на утесах – огромные. И два поменьше, у морских ворот. Ну, – он наконец осмелился оторвать взгляд от миски и посмотрел на друзей, – та стена, что защищает бухту… в ней же ворота… то есть не ворота, а просто пусто. Чтобы корабли проходили. И на ее концах два маяка. Хоть днем, хоть ночью заходить можно.
Садор замер, вглядываясь в никуда. Но похоже, он действительно исчерпал свое видение.
– И больше ничего? – Хатальдир был похож на ребенка, которому обещали сладкое и дали одну-единственную изюминку. – Ладно, без событий, но хоть какой век, какой король?!
– Знаешь, – посмотрел на него анфаласец, – это неважно. Она была, эта гавань. Была – и всё тут. Веками. Может, от Алдариона, может, позже, а может, и раньше начали строить. Короли менялись, кто был с эльфами, кто преследовал Верных, а она защищала корабли. Она для всех, понимаешь? Пока был Нуменор.
Хатальдир не ответил. Мысль о том, что что-то может быть для всех нуменорцев без разделения, была слишком сложна для того, кто только что пережил собственную гибель в храме Мелькора.
– Пока был Нуменор, – эхом откликнулся Амдир.
Сын Фелинда встал, развернул плечи и показался всем старше и значительнее, чем был. Не юноша, у которого всё впереди, а человек, переживший и передумавший многое.
– Я видел, как шел по залам Арменелоса, и знал, что иду здесь последний раз. Они были не похожи на Минас-Тирит: выше, просторнее. Мозаики под ногами – мраморные узоры, морские звери. Мы здесь живем в крепости, наспех расширенной Остогером, а там был дворец. Я очень любил, – он зажмурился, – его высокие своды, ритм его колонн, обширные террасы, с которых можно было видеть блеск куполов нижних ярусов. С годами в этом дворце оставалось всё меньше людей, которых любишь: одни уходили в Роменну, другие переставали быть друзьями, и всё доброе, что было между нами, словно слизывало морской волной. И в тот день я шел по дворцу, гладил колонны, за которыми прятался в детстве, играя; я стоял у его стрельчатых окон, глядя на то же, на что и век назад… я понимал, что должен буду уехать в Роменну. И прощался с ним, как с другом, которого мне придется оставить.
Амдир открыл глаза:
– Осгилиат был построен как память о нем. Я видел там похожие узоры на полу. Здания разрушены, а мозаики целы. Они любили Арменелос и тосковали по нему.
Они сидели в горской хижине с низким потолком, за грубо сколоченным столом. И видели анфилады великолепных зал, над которыми трудились мастера, жившие по четыреста лет и потому имевшие более чем много времени для оттачивания своего таланта. Мозаики, собранные из оттенков мрамора так тонко, что казались живописью; колонны, могучие и высокие, но не давящие мощью; залы, которые могут быть просторными не для того, чтобы всем хватило места, а потому что простор – это свобода духа и спокойствие ума.
– Ты покажешь нам это в Осгилиате? – спросил Митдир. – То, в чем повторяли Арменелос?
Амдир кивнул.
Денетор подумал, что юноша сдерживает слезы. Уж слишком всерьез для него оказалось прощание с той родиной. Спасся тот лорд? хотелось бы верить. Надо у Фелинда спросить, кто были их предки.
Пусть Амдир поводит мальчишек по Осгилиату. А как-нибудь потом Боромир поводит его и Барагунда. Безумно интересно, что Амдир найдет. Вряд ли все красивые мозаики назовет повторами нуменорских.
Почему-то ему верилось безоговорочно.
После слов Амдира все снова замолкли. Хотя Галадор хмурился, а Боромир кусал губы: видно было, что им обоим есть, что рассказать.
Но не сейчас.
Амдир надел меховой плащ, вышел. Некоторые, помедлив, вышли тоже.
Трое старших привычно держались вместе. Даже странно подумать сейчас, как это раньше Таургон был в компании мальчишек.
– Что он сейчас видит? – задумчиво проговорил Денетор, глядя на одинокую темную фигуру. Небо было оглушительным, солнце золотило ледники. – Купола Арменелоса? Менельтарму?
Ему не ответили.
– Сердце его разбито любовью, – говорил наследник, – любовью к родине, которую он никогда не видел и потерял навсегда. Перед этой поездкой я говорил лорду Фелинду, что его сын отдохнет и развеется в горах… что мне сказать, когда он вернется вот таким?
– В его возрасте полезно безнадежно влюбляться, – пожал плечами отец, – и лучше в родину, чем в женщину. Сердце разбито? что ж, зато дух станет крепче.
– Это верно, – проговорил Таургон, не глядя на них.
– А ты что видел? – спросил Денетор.
Северянин сжал губы.
– Не будем торопиться, – остановил сына
– А ты видел, отец?
– Почему же нет? – усмехнулся старый лорд. – Как я понимаю, видели все.
– Хотя и не настолько увлекательное, как Хатальдир…
– Не обижайте Хатальдира! – строго глянул на сына старик. – Где бы вы были без его глупостей?! Он первым заговорил об Эрехе – и вот мы здесь. У него достало смелости рассказать про свое видение; сделал бы это ты? или я? или Садор?!
– Я знаю цену его глупостям, отец, – медленно кивнул Денетор. – Иначе бы не взял с нами. Его слова часто опережают мысли, это верно, но с годами он научится не спешить. Хотя в ту бурную историю верится, хм, слабо.
