Он рассказывал и рассказывал. Про всю войну, с самого ее начала.
Про то, как искали Барагунда хоть живым, хоть мертвым, и не нашли.
Про то, как наслушался назгульского воя, и первый раз – тяжко, очень тяжко, а потом только злее становишься.
Про то, как дрались по-арнорски, как гондорцев этому быстро доучивали, прямо в Итилиене, потому что они вроде знают, а только от «вроде» до «знают» пропасть.
Про Боромира – что видел.
Про Денетора – что слышал. («И еще, говорят, мать у него умерла. Она уже сильно в годах была, а тут огласили списки павших, там Барагунд с семьей. Она и… а он, говорят, когда узнал, сказал только «Ясно», а больше ничего, снова об армии говорить стал».)
И про смерть Денетора. Говорят, была легкой.
Маэфор рассказывал несколько дней.
Арахад сжимал виски, проклиная себя, что ничего не сделал, когда узнал, что Гондор готовится к войне, и понимая, что ничего сделать он бы не смог. Отправил бы сотню-другую следопытов? Это вряд ли бы приблизило победу…
Его супруга рыдала и не прятала слез. Она не могла поверить, что со спокойным и безопасным Гондором могло произойти такое.
– И… вот не знаю, как тебе сказать… – Маэфор был смущен.
– Что еще?
– Да такое дело… я же теперь гондорский сотник, герой войны, право личного прохода к Боромиру… то есть к Наместнику.
– И что из этого?
– Отбегался я, Арахад. И годы уже, и раны… да нет, не в них дело! В общем, мне Боромир предложил пойти в наставники. Потому что мало ли что, назгулы остались где сидели, а следопыты будут Гондору нужны, не всё ж нашими парнями…
– Ты хочешь вернуться в Гондор? – спросил тот, кого когда-то звали Таургоном.
– Кровью с ним повязан, – опустил голову Маэфор. – Знаю, что и с Арнором, но то в молодости, а то сейчас. Видел бы ты, как их молодняк на меня смотрит… не в восторгах дело, а просто – нужен я там. В общем… – он набрался духу и сказал: – Я за женой приехал.
– Что она сказала?
– А что ей сказать… она как узнала, что у нас будет дом на Пеленноре, при армии, и я в этот дом приходить буду не раз в два года, а каждый вечер, так она только спросила, когда выезжаем.
– Я рад за тебя, Маэфор. Честно. За тебя и за Филит.
– Что передать от тебя Боромиру? Ему любая весточка от тебя будет дорога.
– Ничего. Я напишу ему, но это письмо – не твоя забота.
– Как скажешь, – пожал плечами гондорский сотник.
Подумал и высыпал из поясного кошеля несколько новеньких серебряных монет. На одной стороне было Белое Древо, на другой слова «В правление Наместника Боромира».
– Держи, – сказал Маэфор, придвигая Арахаду половину.
– Зачем они мне?
– А они непростые. Их мало, понимаешь? Очень мало. Они не столько деньги, сколько знак. Они есть только у нас, у награжденных. Достанешь такую монету – на тебя смотрят по-другому.
– Брать знак чужой награды? но это бесчестно, – нахмурился Арахад.
– Бери, не спорь! – прикрикнул Маэфор, почти как в то время, когда оба были молоды и принц приходился ему подчиненным. – Мне и одной такой монеты на всю жизнь хватит. А тебе – не знаешь, зачем пригодятся.
– Спасибо.
– Ну, прощай, Арахад. Больше не увидимся.
– Я сочувствую гондорскому молодняку. Ты же с них семь шкур спустишь.
– Это уж непременно, – хмыкнул Маэфор.
– Легкой дороги. И легкой старости, – Арахад обнял его.
– И тебе легких дорог.
* * *
Денетор не мог отделаться от магии этих документов. Никакой магии, конечно, не было, а было… что?
Почему он снова и снова хочет возвращаться к ним?
Не лги себе: ты предложил переписать их для Арнора потому, что это повод сделать с ними еще что-то. Вы сели с Таургоном обсудить, что нужно отдавать в скрипторий, что нет, и это была возможность еще раз вдумчиво перечитать всё. Да еще и вместе с государем.
Да, старинная доблесть и, что особенно греет твое сердце, старинная хитрость. Ну и что? «Слушание о двух Звездах» не менее изощренно в хитрости, а только у тебя и сотой доли этих восторгов не вызвало.
Тут же ты сдался непонятным чувствам – и велел снимать две копии. Одну – Северу, вторую – себе.
В Арноре эта книга вызовет любопытство, не больше.
А тебе она нужна.
Ты понятия не имеешь, зачем, но она тебе совершенно необходима.
Победный пир был непреодолимой обязанностью.
Ради него даже Боромир встал – и сейчас сидел бледный, но улыбающийся. Даже, кажется, искренне, а не потому, что так положено.
Хмель как-то странно действовал на тебя: реальность плыла (неудивительно после бессонных ночей и всего, всего, всего), но ты и спустя месяцы помнил всё так ясно, как не помнишь то, что случалось наяву.
Ты видел мертвых среди живых. Спокойно и светло смотрел на тебя Барагунд, счастливо хохотал Хадор, Лалайт держала на коленях внука, тот тянул ручонки к кубку, а она строго грозила пальцем: нельзя, улыбался и кивал тебе Дагнир. А рядом, в одежде со старинными узорами, сидели трое: седой широкоплечий Талион, чем-то похожий на тебя строгий Рилтин и ликующий Валмах, которого звали умницей и при жизни, и после смерти.
ПУТИ ГОНДОРА
