Тогда, в конце зимы, вернувшись в Минас-Тирит, на следующий день они оказались героями.
Ка-ак на Эрех?! Там же мертвые!
Ка-а-ак не встретили?! – и явственно читаемым на лицах: – Это нечестно!
Что? видения? у всех? про Нуменор и предков?!
Невстреченные мертвые были мгновенно забыты, Хатальдир оказался в центре внимания… и на другой день, и на третий… за время поездки по нижнему Ламедону его история не только обросла эпизодами, но и приобрела стройность, логичность связок, словом – заслушаешься.
Правда, находились скептики, утверждающие, что он всё выдумал, но на них немедленно шипели «а хоть бы и выдумал, не мешай слушать!»; тех же, кто заявлял, что всё это годится только для детей, прогоняли с позором: «завидуешь! у тебя в жизни видений не было и не будет, и до Эреха ты не дойдешь!»
Сам Таургон сотоварищи предпочитал слушать не Хатальдира, а Амдира. «Матушка сказала, что всё это очень похоже на правду, потому что в числе ее предков был Гимилзагар, младший сын короля Тар-Калмакила, и их род действительно был сильно против действий Ар-Фаразона, так что кто-то мог уехать в Роменну. Нет, подробностей она не знает, документов не сохранилось, только семейная история».
Им ужасно хотелось отправиться в Осгилиат – поискать следы Арменелоса; сложность состояла лишь в том, что то один, то двое не могли из-за караулов: служба всё-таки оставалась службой. Поневоле утешали себя тем, что былая столица никуда не денется, даже если они все вместе окажутся свободны только через четыре года. Таургона это категорически не устраивало, он отправился пить чай с Наместником, сорт и количество выпитого чая в летописи занесено не было, но назавтра Эдрахил вызвал к себе всех семерых и сообщил, что Наместник велел не ограничивать их во времени на поиски в Осгилиате, но «знайте же чувство меры, не больше трех дней, и так идут нехорошие разговоры о папенькиных сынках и их свите, а если вам действительно надо больше, то через месяц-полтора можно будет повторить».
И они ринулись в Осгилиат, отданный им на три дня.
Их радостные крики распугивали птиц, считавших себя законными хозяевами руин, и к концу первого дня стало ясно, что по планировке, форме окон, колонн и прочему разрушенному куполу (какой он, наверное, был красивый во времена Исилдура и Анариона!) королевский дворец довольно точно повторяет нуменорский, хоть и меньше, а вот отделка никуда не годится, разве что в нескольких залах… они разметали песок, слой птичьего помета и прочий мусор, нанесенный сюда годами, и из-под него открывалась мозаика из мелких камушков с рисунком где искусным, где неуклюжим, а в центральных залах, словно диковинный цветок, пробившийся сквозь толщу времени, сияли рисунки из так искусно подобранных цветов мрамора, что семеро застывали в благоговейном молчании.
– Почему всё это было забыто? – едва не со слезами повторял Амдир. – Почему?!
Он был сейчас словно нуменорский принц, словно приходился Гимилзагару не потомком, а сыном, и вот судьба перенесла его на две с половиной тысячи лет вперед – и он стоит на руинах своего мира.
– Почему такого нет в Минас-Тирите?!
Амдир негодовал и требовал к ответу сам не зная кого.
– Ну, – вступался за Анариона и его мастеров Таургон, – Минас-Анор же строился как просто крепость к югу от столицы, вряд ли там был дворец…
– А потом, потом! – не помнил себя от возмущения потомок короля Тар-Калмакила.
– Не знаю, – вздыхал наследник первых королей Гондора. – Утратили искусство?
– Утратили?! Вот оно, искусство! Или в Гондоре закончился мрамор?! бери, подражай!
Таургон печально улыбался и ничем не мог помочь ни Амдиру, ни истории гондорской мозаики.
Они вернулись в столицу, Амдир был в отчаянье, и отчаянье его было настолько шумным, что на какое-то время он затмил Хатальдира: его рассказы о красоте Нуменора слушали взахлеб, а в свободное время то по двое, то по трое отправлялись смотреть Осгилиат.
Сразу по возвращении из Ламедона Арахад написал отцу подробное письмо, оно заняло три с лишним свободных вечера. Отнес его своим в Четвертый ярус, рассказал про Эрех, чувствуя себя почти Хатальдиром, что по успеху, что по вдохновению, еще разрешил прочесть письмо, потому что ничего личного там нет, а рассказать всё за один раз невозможно… оно уйдет с ближайшим обозом на север, то есть не раньше марта, а ответ придет осенью, когда другие обозы потянутся на юг.
Но к полному изумлению Таургона, летним днем в воинский двор вошел сопровождаемый Эдрахилом Берион.
– Мне сказали, тебя быстрее всего найти через командира, – объяснил арнорец.
– Правильно сказали. Что случилось?
– Тебе письмо от отца.
– Что случилось дома? – он напрягся.
– Не знаю… – растерялся Берион. – Всё вроде бы как всегда.
– Тогда почему?
– Откуда мне знать? Я был в Тарбаде, когда с севера вот именно что прилетел Торондил, сказал: бери коня и скачи, приказ… ну, его.
– Ничего не понимаю…
– Держи, – Берион достал свиток.
Таургон сломал печать.
