Тебя считают жестоким к сыну? пусть считают. Боромир знает тебя, он простит. Он понимает: жалость – это слабость, а на слабость у тебя сейчас нет сил.
Ты говоришь Фелинду с глазу на глаз: «Когда меня не станет, не оставь Кириона. Не о советчике прошу: знаю – будешь. Прошу о деде».
Кирион тайком от тебя говорит отцу и бабушке: «Он не признаётся, но он очень торопится. Я не знаю, сколько ему осталось».
Полтора года.
Однажды ты почувствуешь, что страна оживает, налоги со следующего года можно слегка снизить, Кирион всё увереннее, и даже рана Боромира почти не выдает себя. Ты почувствуешь, что, несмотря на войну, сбываются твои слова, сказанные Королю когда-то: «Не думаю, что что-то серьезно изменится». Ты почувствуешь, что можешь немного отдохнуть.
Утром тебя найдут мертвым.
* * *
– Наши разговоры не слишком портят тебе ужин? – спросил Денетор у Неллас, когда они остались одни.
– Что ты. Так я хоть что-то буду знать о твоих делах.
– Они скучные.
– Они твои, – с улыбкой возразила жена. – И Таургону они интересны.
– Не будем о нем.
– Он ведь пока здесь, – она осторожно приобняла мужа, опасаясь, что он отстранится. – Сколько лет я слышу, сначала от Барагунда, потом от него самого, что он вернется на свой Север. Но он не уезжает. И если даже и уедет, то нескоро.
– Нескоро, да. И ты права: отпущенное нам время мы должны использовать с предельной пользой. Потому что, сколько бы ни осталось его, этого мало.
Денетор холодно посмотрел в темноту и договорил:
– Слишком мало.
ПРАЗДНИК МОЛОДОГО ВИНА
На закате караул сменился; Таургон с Боромиром, освободившись от шлемов и копий, пошли в трапезную. На сегодняшний вечер у «шайки» были обширные, хотя и вполне мирные планы, и ни Боромир, ни Амдир не собирались тратить время на ужин дома. О чем, разумеется, лорды-отцы были предупреждены с утра.
Но у дверей трапезной двух друзей встретил Эдрахил.
– Вы сегодня ужинаете у наследника, – сообщил он. – Днем пришел слуга от него.
Они переглянулись. Спрашивать командира, что произошло, бессмысленно. Откуда ему знать?
– Нашим скажи? – попросил Таургон.
– Уже, – кивнул Эдрахил.
Ну ладно. Преимущество гвардейца в том, что он всегда одет «к ужину», даже к такому внезапному.
Они поднимались по широкой лестнице башни, гадая, что же такое случилось: вряд ли дурное, хотя, конечно, позвать «на ужин» было бы способом передать им известие, не привлекая лишнего внимания… да нет, не может быть! глупости! это что-то хорошее. Но что? Письмо от Барагунда, от Митреллас? но зачем звать Таургона? да и Боромир мог бы прочесть его завтра… Что-то, что касается самого Таургона? может быть, но что?
Друзья прошли второй этаж, стали подниматься на третий, когда услышали, что дверь в покои Денетора распахнулась. Нет, она-то открылась беззвучно, но голоса за ней, прежде приглушенные, раздались громко, так что эхо лестницы подхватило их.
Голоса?! В покоях наследника?!
Не просто громкие, а шумные, радостные… эти люди почти кричали – потому что так привыкли и потому что каждому надо было перекричать прочих.
Это – у Денетора?!
Таургон с Боромиром остолбенели… попытались разобрать слова…
Это не был Всеобщий. Это звучало – словно осиное гнездо разворошили.
Язык Ламедона.
Гвардейцы помчались наверх.
Гостиная была отдана во власть захватчиков. Оглушительно-цветастые передники женщин поверх синих юбок, слепящие многоцветьем узоры парадных жилеток мужчин. Гвалт был такой, что Стражи Цитадели словно оглохли. Старый Форланг стоял возле мумака, охраняя драгоценность от чрезмерно широкого движения кого-нибудь из ламедонцев. На лице верного слуги отсутствовало выражение. Любое. Мумак выглядел живее.
Придя в себя от потрясения, Таургон и Боромир начали понимать, что же здесь творится. Не вообще – раскрыть эту тайну мог лишь хозяин, скрывающийся, вероятно, у себя; нет, понять, что вот сейчас делают крестьяне.
Они развешивали по гостиной гирлянды. Гирлянды из сушеных фиг, перемеженных листьями лавра.
И труд сей был не из легких.
В любом нормальном деревенском доме по стенам есть гвозди! А там, где необходимого гвоздя почему-то нет, хозяин вобьет его быстрее, чем произнесет эти слова.
Но как прикажете вешать гирлянды на мрамор?! Да еще и так, чтобы получалось красиво!
А получалось – там, где было закончено, – действительно очень красиво.
Они использовали любой завиток резьбы полуколонн, любую трещинку в мраморе (за полторы тысячи лет, что стоит эта башня, трещины… нет, они не были заметны, Таургон никогда раньше не видел их, но то всего лишь арнорский лесной следопыт, а то крестьяне, которым надо закрепить бечеву любым способом!!), протягивали длинную гирлянду от одного места крепления до другого, а потом уже украшали ее саму, навязывая на нее разные короткие.
Сочетание столичного мрамора с деревенскими украшениями было невероятным, но странным образом не вызывало протеста. Возможно потому, что крестьяне чувствовали не только трещины для креплений, но и ритмы узоров.
