Денетор, глядя на Таургона, встал. Северянин понял и поднялся тоже. Сегодня им поговорить, сидя за столом, невозможно: соскучившиеся друг по другу братья болтают, почти не понижая голоса, Иорет неутомимо восхищается, что сейчас вот почти так же, почти в точности, как они когда-то в деревне праздновали, только лучше сейчас, потому что… и не слушать ее более чем сложно, Паразд так и тянется через стол расспросить Форланга о
Эти двое отошли от стола.
– Тебе, как я понимаю, привычно подобное? Пир без слуг?
– Не то слово! – выдохнул арнорец. – Почти как дома… Такого изобилия у нас не бывает, конечно, а в остальном – да.
– Хорошо, – медленно кивнул Денетор.
Он же всё про тебя знает. После Эреха – точно всё. Потому и позвал сегодня. По-семейному.
И не только по-семейному.
Сейчас об этом думалось легко. Таков мир, в котором они живут. Они не маленькие дети, чтобы зажмуриваться и говорить «этого нет».
Таургон подошел к мумаку, провел пальцами по бивням, по гирлянде:
– Получилось удачнее, чем хотели мальчишки. Тебе не кажется, что это символ всего, что ты делаешь? Любовь юга. Мир с Харадом.
– И ненависть Минас-Тирита, – добавил Денетор.
– Ну как же можно без перца? – в тон ответил северянин. – Слишком приторно.
Помолчали. Иорет рассказывала, как они, девушками, ходили собирать лаванду, и не просто ходили, а в дальние холмы, потому что там…
– Так и оставишь?
– Посмотрим, – пожал плечами правитель Гондора. – Сентябрь всё это точно провисит, кто бы и что бы ни говорил.
– И в перечне твоих пороков появится «деревенщина», – улыбнулся арнорец.
– Не появится. Вернется. Ты просто не застал этого.
Таургон кивнул, готовый слушать, и Денетор неожиданно для себя заговорил:
– Я же мальчишкой носился по нашим холмам с пастухами. Овцы, ягнята… я вырос в этом. Однажды… – его пальцы теребили фигу в гирлянде, словно он решал, оторвать или не рушить красоту, – однажды я погнался за удравшей овцой, споткнулся, покатился, ударился головой. Всё обошлось, да… но отец был в ярости.
– Что же он сделал?!
– Не разговаривал со мной. Совсем. И долго. Это разом меня научило осторожности.
– Н-да.
Зная старого
– Боромир спрашивает, почему здесь нет дяди… Я охотно верю, что дядя может рассказать не менее впечатляющую историю о гневе своего отца. Но вот удравшей овцы в ней не будет.
Паразду надоело разговаривать через стол, он пересел рядом с Форлангом.
– С пяти лет, – кивнул Денетор на невысказанный вопрос Таургона. – Не расставаясь ни на день. Только в последние годы я стал ездить в Лаэгор без него. Ему уже трудно. А так каждый день, да. Ни с одним человеком я не прожил вместе дольше.
– Но Диор?
– Нет, – качнул головой, – нет. Пока я был мальчишкой, дядя был со мной… приветлив. Ты же знаешь, как он это умеет. Глупец сочтет его добрые слова чем-то большим. Я глупцом не был.
Таургон промолчал. Зачем говорить об очевидном.
Не мог простить этому мальчику, что он – не его сын.
– Так что общаться мы с ним стали позже. Сильно позже. Мне было уже к двадцати… я рвался решать судьбы Гондора. Тут дяде и стало интересно со мной.
Барагунд поднял чашу и звал их к столу. Пили за лорда Дагнира и его семью. Славный тост.
По столу змеилась наполовину обглоданная гирлянда. Длинная, на весь стол хватило. Денетор с Таургоном оторвали себе по нескольку фиг и снова отошли: не мешать Форлангу рассказывать о «молодом господине» и самим поговорить о нем.
– Не поверишь, – Денетор аккуратно надкусил фигу, доставая зубами миндаль, – я в детстве был страшным сорванцом. Я удирал даже не потому, что было неинтересно учиться, нет…
– Было интересно удирать? А он тебя искал?
– И весьма ловко. Его же из армии дед взял. Я не спрашивал, но сейчас думаю, что из разведки.
– А.
– Но однажды и его терпение кончилось, и он мне объяснил, чем для него оборачиваются мои побеги.
– И на этом его мучения закончились? – Таургон наконец дожевал фигу, стало можно разговаривать.
– Только начались. Я не желал тратить время на воинские занятия. Быстрая разминка, именно с ним; основы основ выучки. Но не более.
Северянин молча слушал.
– Мальчишки вообще жестокий народ, а я как раз почувствовал свою силу. Пока я удирал от Форланга в горы, я был обречен на проигрыш: или он меня найдет и приведет, или меня вернет голод. А тут: я сижу над книгами, меня не надо ни догонять, ни искать… но он, такой взрослый и сильный, не может ничего со мной поделать. «Я занят», «Ты мне мешаешь» – и точка. Сейчас жалею об этом, но тогда… тогда я упивался.
«Да и не только тогда».
– Отец, дед пытались меня образумить. Они говорили о традиции, об уважении лордов… а я тогда нашел формулировку и стоял за ней, как за неприступной стеной. Она была правильной, я и сегодня скажу всё то же. Она была правильной, да… и всё же я был неправ.
– И что же?
– Я говорил, что хороший правитель заменит и тысячу, и больше воинов, но тысяча воинов не заменит хорошего правителя. Так почему же я должен тратить время на то, чтобы стать одним-единственным воином?
