Но провожатый повел их не к помосту, а в сторону, к шатрам. Он что-то быстро сказал подбежавшим соплеменникам, Таургон успел разобрать «амирон шамали». Слуга Хаира скрылся, а их с Тинувиэлью усадили под узорный полог; словно по волшебству, перед ними явился столик с фруктами и напитками.
Тинувиэль удивленно глядела на всё это и, осмелев, пощипывала виноград. Ей явно нравилось то странное, что происходит с ними. Ну и что, что танцев им не видно? стоять там в плотной и потной толпе… тоже мне – удовольствие. Ей ведь хочется посмотреть не танцы, а Харад. Вот это – тоже Харад.
– Да простят Солнце и Луна Севера недостойного, который заставил их ждать!
Хозяин.
А «Солнце и Луна Севера» – это, стало быть, они с Таургоном.
– Да преклонят благороднейшие из гостей слух к моим советам, и да не обидят мои слова их, ибо идут от чистого сердца.
– Конечно, мы слушаем, – кивнул Таургон.
– Дневное представление – это забава простолюдинов. Настоящую красоту, и мастерство, и чудеса можно увидеть после захода солнца.
– После захода? – обеспокоенно спросила Тинувиэль.
– Пусть нежнейшая из цветов Севера не тревожится: у моего друга есть шатры с мягкими подушками. Когда время танцев сменится временем сна, лучших из гостей будет ждать отдых – до того часа, когда Белый Город распахнет врата.
– Что ты думаешь? – девушка была слишком удивлена таким поворотом, чтобы решать сама.
– Как ты хочешь. Я готов задержаться до утра, если тебе тут нравится.
– Тогда остаемся? – ее глаза засветились детским восторгом.
– Остаемся.
Купец и не пытался скрыть свою радость:
– Недостойный осмелится дать своим высоким гостям еще один совет.
Хоть сто раз назовет себя «недостойным», но – ликует, глаза сверкают. Он победителем себя чувствует… ну и пусть. Тинувиэль порадуется, денег в кошеле много, так что пусть «недостойный» строит свои хитрости, не жалко.
Только надо бы перекусить, раз мы здесь до ночи.
– Пока солнце клонится к западу и толпы устремляются в город, лучшим из гостей стоит подкрепиться. Я буду счастлив указать вам поистине поэта среди поваров, творения которого тают во рту, как мед на солнце, ароматны, как цветущий луг, и наполняют силой, как горная река питает низинные земли.
А ей нравится.
Нравится вся эта харадская болтовня (как язык выучили! и когда успели?), эта суета вокруг них… Она не привыкла к подобному, и ей сейчас хорошо.
Ладно. Пойдем попробуем этот тающий цветочный луг. Хочется верить, что он окажется не слишком дорог. Хотя… деньги есть; всех книг в Арнор всё равно не отправить, так что можно потратить хоть раз и на себя. А она порадуется.
Дразнящий аромат мяса был всё сильнее, оба вспомнили, что ничего не ели с утра, так что хотелось припустить бегом туда, где в огромных казанах готовилась харадская снедь. Но – никаких «бегом». Чинно идти следом за очередным провожатым, нарядным гибким юношей с лицом настолько мягким, а ресницами такими длинными, что только его открытая грудь и убеждает тебя, что это не переодетая девушка.
Шли они снова куда-то в сторону. Горожане, решившие сегодня не ужинать дома, а наесться у харадцев, гудят дальше и дальше.
Шатры.
Один из них распахивается, и выходит… вероятно, тот самый поэт среди поваров, ароматный, как горная река.
Кланяется, сложив на груди руки.
И начинает сетовать: если бы он знал, что к нему придут такие высокие гости, он повелел бы приготовить… мумака, тающего в меду, вероятно! – но он не знал, и вот сердце его расколото горем, как в годину засухи окаменевшая земля расколота трещинами… хочется верить, что поэт он не только на словах. А еще хочется есть.
Вносят блюда с фруктами – да, Тинувиэль, не удивляйся: это Харад, здесь с фруктов трапеза начинается; их оставляют в обществе юноши-провожатого, а тот, оказывается, танцор – и какой танцор! извлек из-за кушака крохотные медные штучки, надел их на пальцы и пошел плести узор движений, сам себе наигрывая ритм.
Голоса за тонким пологом.
– Осмелится ли недостойный прервать трапезу сиятельного…
Ты танец прервал, а не трапезу. И Тинувиэль снова вспомнила, как она голодна. Вот и съест сейчас тебя. Взглядом.
Тем паче, ты такой круглый и лоснящийся, что вполне заменишь собой здешние сладкие шарики. Правда их, в отличие от фруктов, едят в конце. Вот только это тебя и спасет от съедения.
– Я так понимаю, ты пришел договориться о нашем ночлеге?
– Проницательность мудрейшего из
Чего действительно не знаешь, так это как выдержать их любезности. Ехал с Фахдом – всего этого не выслушивал. Начинаешь понимать, какое это было счастье.
– Сколько я должен тебе?
А недорого. Остановиться у Хириль было бы дороже.
– Недостойный умоляет простить ему дерзкие слова, что сейчас произнесет, но поле перед Белым Городом полно вещей, радующих душу и чарующих глаз, а любой кошель, даже самый глубокий, не бездонен…
– Ты хочешь, чтобы я заплатил тебе вперед? Хорошо.
– Добросердечие господина не знает…
Уйди, сделай милость. Раз еду не несут, так хоть танец посмотрим.
А, несут. Наконец-то.
– Это что? – спросила Тинувиэль.
