«Расул». Это слово он знает. Посланец. «Расул ашшамсу».
Так. Посланец Солнца. Красиво звучит. Ну, харадцы, ну, поэты!
Не был ты его посланцем, не был. Но теперь станешь. Они бы еще громче обсуждали, для чего ты здесь.
«Грозное солнце», значит? Ему понравится. Если он еще не знает, что эти поэты среди хитрецов и хитрецы среди поэтов его так зовут.
А если он не знает, то, получается, что сходили покататься на мумаке с пользой для Гондора. Одной харадской хитростью меньше.
Горячее, наконец.
– Оно же пережарено!
– Ничуть. Просто очень твердая корочка, и сок внутри. Ешь осторожно.
– Осторожно то, осторожно это! Что-нибудь тут можно
Пожалуй, ничего. Следи за каждым своим шагом, и всё равно тебя перехитрят.
Конец обеда вышел каким-то смазанным: Тинувиэль устала удивляться. Ну, непривычно мелкие зерна каши, которую подали к мясу. Ну, бульон принесли после горячего. Ну, сладости… нет, она уже неспособна ничего взять в рот, надо было слушаться Таургона, сейчас это понимаешь, но поздно, и уже жалеешь, что согласилась остаться на ночное представление, танцы они уже посмотрели здесь, и ей этого хватит, а лучи закатного солнца пробиваются сквозь ткани шатра, так что если поторопиться, то можно успеть, пока не закрыты ворота, только вот поторопиться она сейчас неспособна, ей и встать сложно, странно, ведь не было ни капли вина, почему же она словно выпила его без меры.
Пришел их хозяин, стал обсуждать с Таургоном какой-то очередной чай, вроде и на Всеобщем говорят, а ты ничего не понимаешь, потом харадец заварил, пахнет вкусно, попить что-то она согласна, а съесть – нет, ни за что, тем более сладкого, даже самый маленький кусочек в рот не возьмет, а вот еще чаю – это да, он ароматный и бодрит, какой кусочек? этого, с орешками? ну, если чуть-чуть, да, добавить чаю, и раз уж они остались, то конечно они пойдут смотреть представление, не в шатер же идти к тому, круглому, да, она съест этот шарик, он маленький, да, сказочно вкусный, да, еще чаю… и можно идти.
Таургон рассчитался за этот пир, который харадец продолжал называть слишком скромным, бросил пару монет танцору, тот поймал красивым движением.
Они вышли из шатра. Всё было в оглушительном золоте заката. По сравнению с днем Пеленнор обезлюдел, толпа или вливалась в ворота, или растекалась по домикам предместья. Проходы, где было не протолкнуться, сейчас были свободны, лишь редкие харадцы в узорных нарядах пересекали опустевшие дороги.
Их спутник, пританцовывая на ходу, повел высоких гостей к месту представления.
– Кого-то ждут? – удивленно спросила Тинувиэль.
Даром что днем она видела в основном стену спин зрителей, было ясно, что это место преобразилось.
Исчез помост для танцев.
То есть сам помост никуда не девался, стоит как стоял, передвинуть его было бы сложно, разве мумаков пригнать для этого. Но теперь он покрыт коврами, на нем лежат шелковые подушки, уложенные так, что получается нечто вроде двух кресел, между ними – ваза с фруктами… красота.
Танцам сегодня ночью быть на земле: плотно утоптанная площадка с двух сторон ограничена кошмами, где уже сидят зрители, с третьей места для музыкантов, с четвертой – помост. По углам площадки – чаши с маслом, пока еще не горят, светло же.
Кто из лордов тоже решил посмотреть ночное представление?
Хозяин уже спешил к ним:
– Алмаз и жемчужина Белого Города хорошо отдохнули?
– Да, благодарю, – кивнул Таургон.
– Тогда прошу.
– Подожди. Сколько я тебе должен за всё это?
– Мне? – харадец воздел глаза к небу. – О щедрейший, мне ты не должен ничего. Вот им, тем, кто будет стараться для лучшего из гостей и нежной розы Севера, им, если их усилия радостью откликнутся в твоем сердце…
Таургон сжал губы, размышляя, и хозяин танцоров мгновенно понял его:
– У моего благородного гостя нет при себе мелких монет? Его послушный слуга готов разменять.
– Да, это было бы хорошо.
– На серебро? Или на медь?
– На серебро. Если они хотя бы вполовину так хороши, как тот, что ты дал нам в провожатые, платить им медью было бы постыдной жадностью.
– У моего гостя сердце отзывчиво, как струны лучшего барбета! Поистине счастье для нас всех принимать такого ценителя.
Он быстро и ловко разменял его монеты на мелкие.
И с поклонами повел их к лестнице на помост.
– Нам сюда? Нам? – изумилась Тинувиэль.
– Их впечатляет герб на моей тунике, – непринужденно ответил Таургон.
Про кинжал Фахда и всё остальное объяснять ей не стоит.
– Улыбайся. – Он посмотрел ей в глаза, прежде чем подняться по лестнице. – Они стараются для нас, они заслужили твою улыбку. Хочешь отблагодарить их – улыбайся.
Он поднялся, протянул руку своей спутнице, помогая ей взойти. Повел к приготовленному сиденью.
Тинувиэль послушно улыбалась – а что ей еще оставалось делать? Происходящее казалось невероятным, и всё же это было с ней.
Таургон убедился, что ей удобно, сел сам. К подушкам тело привыкло за время у Фахда, сейчас всё вспомнилось, словно и не прошел год.
