– Да, вижу. Именно поэтому мне потребовалось поговорить с вами. У меня есть дневник, я записывал туда кое-какие соображения. Я хочу отдать его вам. Посмотрите как-нибудь, может, пригодится.
Старик вытащил из-под плаща свёрток, размотал его и положил на стол толстую клетчатую тетрадь в чёрной кожаной обложке с обтрёпанными краями. В воздухе на мгновение потемнело. Собеседникам показалось, что за окном мелькнул человек в чёрном костюме, но там уже никого не было, и они не стали сверять свои впечатления.
26.
– Наш проект развивается недостаточно динамично, – сказал Бердин. – Я оцениваю вашу работу на слабую тройку. Нам нужны новые идеи, новые подходы.
Тишина, унылая тишина: в редакции, кроме него, никого не было – все на выездных заданиях.
– Я не могу так, – продолжил Анатолий Павлович. – У меня и своей загрузки хватает. Текучка съедает всё моё время, и я вынужден задерживаться.
Он прислушался, между лопатками пробежал холодок. В редакторском кабинете ясно слышалось чавканье: текучка пожирала время. Её многочисленные лапки суетливо ловили секунды и минуты, измерение втягивалось в чёрную пасть, облепленную скрепками и клейкими листками с номерами телефонов и названиями мероприятий. Под чёрной тушкой текучки хрустнуло стекло, вскрикнул циферблат.
Анатолий Павлович задрожал, но совладал с собой.
– Неблагодарные! – воскликнул он. – Вы не журналисты, вы – позор! Я застал эпоху настоящей журналистики, и ни одному из вас в ней не нашлось бы места. Вас не пустили бы ни в одно приличное издание!
Он стоял посреди пустого кабинета, ероша волосы.
– Помнится, был у меня такой коллега Вася Николаев, – сказал Бердин, присаживаясь на стол Нины Авдотьевны и немного успокоившись. – Но вы, конечно, не можете его помнить, вы тогда были слишком молоды. Так вот этот Вася всё время сдавал тексты без заголовков. И что в итоге, где этот Вася?
Текучка перестала чавкать и прислушалась. Бердин насторожился.
– Не нравится мне этот Серафим, – сказал он, на всякий случай оглянувшись. – Вообще я думаю, что его послали за мной следить. Вы, коллеги, напрасно улыбаетесь, – снисходительно бросил он столам и стульям. – Лет сорок назад, вы этого не можете помнить, были непростые времена. Я тогда слушал одну западную группу на магнитофоне в общежитии, и милиция поставила меня на учёт, да-да, это всё очень серьёзно. Меня даже вызывали в первое отделение. Не исключено, что и Серафим оттуда. Да, я почти уверен, что ему поручили за мной следить. Но я калач тёртый!
Он замолчал, задумавшись: вспомнилось недавнее посещение городского архива – и то, что последовало за этим.
Будучи человеком серьёзным и основательным, редактор решил покопаться в местных фондах. К городу были вопросы, их надлежало разъяснить. Анатолий Павлович зашёл в архив и строгим голосом изложил желание стать пользователем.
Внося посетителя в реестр, старичок-хранитель вдруг встрепенулся.
– Главный редактор? – обрадовался он, в глазах солнце, на лице – тысячи морщин. – Наконец-то. А то я переживал, что забыли блокнот и всё никак за ним не приходите. Уж сколько лет прошло…
– Я ничего не забывал, – удивлённо сказал Бердин. – Я вообще у вас впервые.
Старичок, не слушая его, порылся в ящиках, извлёк и протянул пакет:
– Вот, специально обернул, чтобы края не обтрепались.
Бердин начал отказываться и спорить, но хранитель оказался напорист: блокнот принадлежал главному редактору и должен быть возвращён владельцу. А если владелец не хочет забирать, забытое будет уничтожено.
– Хорошо, – сказал озадаченный редактор. – Давайте.
До городских архивов он тогда не добрался – забрав блокнот, вернулся на работу. Если записки принадлежали его предшественнику, в них могли содержаться некоторые ответы. В конце концов всех главных редакторов объединяет критическое отношение к информации. Бердин мысленно оглянулся и увидел череду коллег, они ободряюще кивали ему мудрыми головами.
Блокнот был ветхим – судя по датировкам, записи вносились лет сорок назад. Подложка из плотного картона, на титуле – выцветший орнамент: решётка Летнего сада. Анатолий Павлович читал, продираясь сквозь бурелом размашистого почерка.
Его предшественник тщательно фиксировал темы публикаций и фамилии журналистов, но если записи на первых страницах были аккуратны, то чем дальше, тем больше встречалось помарок. Темы вычёркивались, над ними надписывались другие.
Потом возле почеркушек стали попадаться и комментарии – короткие, раздражённые: «Бред!», «ИДИОТИЗМ!!!», «Очередной маразм». Постепенно комментарии стали удлиняться.
