Заболевание длилось недолго. Три ночи журналисты просыпались от боли в ладонях, три утра наволочки и пододеяльники, испещрённые кровавыми штрихами, отправлялись в стирку. На четвёртый день всё прошло без следа, точно и не было. Ладони стали гладкими и свежими, прорезанными сеткой линий, но вот незадача: никто не помнил, как эти линии располагались раньше.
И ещё странность: в течение этих дней все, с кем журналисты сталкивались, постоянно забывали и путали их имена. Сашу называли Светой и Софьей, Николая – Никанором и Никодимом, Редьярда – Ростиславом и так далее.
Одни собеседники смущались и, извиняясь, просили напомнить имя, другие говорили то же самое, но не смущённо, а деловито, как бы между прочим, с плохо скрываемым чувством собственного превосходства.
– Как-как, вы говорите, вас зовут? – небрежно спрашивали они. – Ах да, действительно. У меня очень широкий круг общения, трудно всех запомнить.
Путаница закончилась вместе со странной болезнью – через три дня.
25.
Николай сидел в кафе, коротая непогоду с кружкой пива, когда возле его столика появился Иван Афанасьевич.
– Позволите? – спросил он, присаживаясь. – Мне надо с вами поговорить.
– Да, пожалуйста.
Уборщик сел и вздохнул.
– Не знаю, с чего начать, – признался он.
– Начните с начала, – посоветовал Львов.
– Проблема в том, – сказал старичок, – что начала нет, конца тоже, а идти от середины неправильно, потому что можно упустить главное. Другая проблема связана с тем, что главное практически невозможно определить, потому что оно своё у каждого. Если я вам скажу свою правду, вы можете получить неверное представление о предмете нашего разговора. Всё ведь зависит от интонации, от полутонов, от нюансов. Любая точка мира является точкой отсчёта, вот в чём сложность.
Львов задумался.
– «Язык мой возрадуется правде твоей», псалом пятидесятый. Давайте попробуем вот как. Начните с любого места. Если у меня есть уши, я услышу. А если нет, то вам будет не о чем переживать.
Иван Афанасьевич одобрительно кивнул.
– Видите ли, вся проблема – в штампах. Попытайся сказать своими словами – и тебя тут же спросят, что ты имел в виду. Возьмись писать книгу, и у тебя уточнят, о чём ты пишешь и в чём твоя задача. Как будто книга должна быть непременно о чём-то!
– А как же по-другому? – удивился Николай. – Все книги должны быть о чём-то.
– Книги никому ничего не должны. И потом, важнее не о чём книга, а для кого. Но определённый ответ на такой вопрос могут дать только самые непонятливые писатели. Впрочем, я о другом хотел. Вы знаете, в чём особенность этого города?
– Во всём, – сказал Львов. – Город построен в кратере. Кратер светится. За его пределами лежит белая пустыня, о которой никто не может сказать ничего конкретного. Ещё есть Море, до которого почему-то отказываются ехать таксисты. Местные врачи верят в линии судьбы. Ну и так далее.
– Всё верно, – кивнул Иван Афанасьевич. – Но это только внешняя сторона. А главное – в этом городе есть что-то необъяснимое, что-то такое, что даёт человеку возможность лучше понять себя в этом мире. Знаете, это как обострённое сознание – в какой-то момент словно просыпаешься и видишь всё яснее и ярче. Вот тогда-то и начинаешь тяготиться штампами. Но и без них нельзя – вокруг полным-полно людей, которые впадают в ужас, если слышат непривычные речевые построения. Да что там говорить, иной раз от простых инверсий шарахаются… Вы знаете, кто я?
– Вы – Иван Афанасьевич.
– А по специальности?
– Ну-у… уборщик…
– Так-то оно так, но вы должны знать, что мы с вами коллеги – раньше я работал в той же самой газете. Так же, как и вы, приехал из другого города и писал одинаковые тексты. Об успешных управленцах, об итогах полугодий и планах на будущее, о том, что богат наш край талантами. А потом что-то случилось, коллеги стали уходить, а я вот задержался. Самым непонятливым оказался, наверное.
– А куда ушли ваши коллеги?
– Откуда я знаю? У каждого своя дорога.
– Я имею в виду – они уехали из города?
– Да какая разница! – воскликнул старик. – Зачем вы непременно хотите всё облечь в какую-то форму? Слушайте суть, будьте внимательнее…
Он жадно ополовинил принесённую кружку пива и с облегчением выдохнул.
– Однажды осенью ко мне пришёл человек, работавший у нас уборщиком, он оказался бывшим редактором этой газеты, и он стал со мной говорить. Вот так же, как я теперь говорю с вами. Так получилось, что к тому разговору я уже успел хорошо понять, что занимаю не своё место в системе мироздания. Как раз об этом мы с ним и говорили. И меня тогда настолько зацепило, что я уволился и взял швабру.
– Почему швабру? Разве это альтернатива?
– Нет, но для того чтобы альтернатива появилась, иногда надо уметь отказаться от того, что имеешь. Чтобы преодолеть канаву, вам надо прыгнуть, и во время прыжка вы не имеете земли под ногами, верно? Но иначе другой стороны не достичь.
– И как проходит ваш полёт над канавой? Вы уже видите другой берег?
