Город в кратере полностью

Должна пройти вечность, и не одна, чтобы все частицы этого мира снова сложились в том порядке, в каком находятся сейчас.

Вечность имеет границы, и не одну. Например, она существует в пределах своего названия. Или вот ещё: каждый представляет её по-своему, и это тоже границы. И если даже Время однажды было придумано, а до того было безвременье, стало быть, и с вечностью то же самое. Просто в какой-то момент, когда меняешься, начинаешь по-другому чувствовать, и тогда уже не думаешь, как бы измерить и исчислить. Это уже не надо.

30.

Дождь начался неожиданно – и так же внезапно завершился, перейдя в мелкую морось.

Николай стоял на балконе и думал, что работа у него не такая уж тяжёлая, но изнурительная. Когда ты настроен на вечное, а на тебе играют сиюминутное, да ещё и фальшиво, это выматывает.

Сердце и мысли были полны девушкой, собирающей часы. Он блуждал по её образу, задерживаясь на каждой детали. Вспомнил волосы, собранные в пучок, взгляд карих глаз – немигающий, долгий. Вспомнил улыбку – негромкую, как вечерняя лампа, и усталую, как закатное солнце.

Свежий воздух, клочья белого дыма. На ржавой полоске балконной ограды среди бисера мороси лежал мотылёк, светлый и невесомый. Николай слегка подул на него, крохотное тельце сорвалось и полетело вниз, кружась, и это было и красиво, и грустно. Такое чувство бывает, когда бродишь за кулисами покинутого театра и в темноте встречаешь скрипку, забытую на старом стуле.

Продолжая думать об Алине, вернулся в комнату, постоял перед картой Африки, рассеянно перебрал коллекцию самолетов, захваченную при переезде. Она даровала утешение, ибо утешительно всё, что связано с движением, и символично всё, что связано с полётом. Вспоминая свой неизбывный сон, в котором самолёт терпит крушение в ночной пустыне, Николай пытался определить модель. Нюансы терялись, но по общим чертам выходил двухместный биплан – британец 1930-х.

Сквозняк пошевелил бумаги на столе, занавеску между комнатой и прихожей. Накинув куртку, Львов покинул квартиру и зашагал по улицам. Думал он обо всём, что отрадно – об Алине, о самолётах, о путешествиях, – и когда очнулся, понял, что находится на улице Кизюрина.

Вокруг стыло серое марево, земля дымилась. Радужные бензиновые подтёки цвели по лужам каплями истаявшей радуги. И первая звезда среди расступающихся туч, пронзительно-белая, жалящая.

Если не увидеть Алину сейчас, как прожить ещё вечер и ещё ночь? Он должен увидеть её. А какая она? Тот, кто работает со словом, должен уметь давать названия и имена, иначе лучше сразу бросить. Он попробовал заговорить, но споткнулся о штампы и досадливо прервался. Помолчал и, поймав тональность, начал осторожное движение по словам, через слова, со словами:

– Все её черты – одна сплошная формула, которая вводит в действие тайные механизмы. У неё чудесные волосы, меняющие цвет в зависимости от настроения. Возможно, она мне приснилась, но я слишком хорошо помню её, а с другой стороны, не исключено, что это я ей приснился, и если такая версия верна, то можно говорить с уверенностью, что она – существует, а я – иллюзорен. Таким образом, моя задача теперь – угадать, когда она ляжет спать, и постараться найти вход в её сон.

– Какая неожиданная встреча! – он обернулся и мгновенно обмер, увидев Алину. Девушка улыбалась, но взгляд её был полон усталости.

– Да вот… вышел прогуляться, задумался и неожиданно забрёл в ваш район, – сказал он, волнуясь. – Просто образовалось свободное время… Вы знаете, вы только не удивляйтесь моему вопросу, вам случайно помощь по хозяйству не требуется? Я сто лет руками не работал. Всё слова да слова…

– Я вообще никогда вопросам не удивляюсь, – пожала плечами Алина. – Удивляюсь я только людям, которые их задают. От помощи не откажусь, помощь нужна. Пойдёмте, раз уж есть такое желание.

Старушка на скамейке не ответила на неуверенное приветствие Львова, блуждая в прошлом, и он, всё ещё преодолевая смущение, последовал за девушкой. С лёгким глухим стуком закрылась калитка: влажное дерево, облупленная краска.