Травинки склонялись к земле, с низких раскидистых яблонь капало, пионы дышали и не могли надышаться свежестью. Алина взошла по сырым тёмным ступенькам и вернулась, неся старую куртку и резиновые сапоги, Николай облачился. Она повела его по узкой дорожке, и он смотрел на её узкие плечи и светлые волосы, и они шли, и он смотрел.
– Я так понимаю, вы собак не держите?
– Нет. Да и не нужны они: места тихие, да и соседи рядом. Была у меня раньше собака – Найда, моя ровесница. Она прошлой зимой умерла. Жила во дворе, в конуре, и вот ночью за ней смерть пришла. Найда это почувствовала и поползла к дому. Я утром вышла, а она лежит на ступеньках, покрытая инеем… Я тогда же решила, что больше собак держать не буду.
Девушка остановилась у яблони, сорвала крупный плод и протянула гостю:
– Угощайтесь. Видите кран с водой? Там можно ополоснуть.
Они пошли дальше и свернули на заросшую тропинку, ползущую к парнику в коконе из мутного целлофана. За ним был сарай, в приоткрытой двери чернели черенки и рукоятки. От земли до низкой крыши тянулись нити, провисшие под тяжестью вьюна и дикого винограда, живой ковёр обтекал шифер красно-зелёным пятном, старательно прикрывая ржавые шляпки гвоздей. Казалось: подрежь нити – сарай рухнет или улетит.
– Здесь у меня картошка. Что-то собрала, но ещё много осталось. В сарае можно взять лопату, у входа, там же есть вёдра, мешки, перчатки…
Он проводил её взглядом, потом зашёл в сарай, выудил из темноты лопату и, примерившись, поддел первый куст. Заступ легко вошёл в жирный чернозём, крупные обильные клубни гулко упали на грядку.
Николай работал, и по мере того, как тяжелели руки, легчало сердце. Он не стал надевать перчатки и с удовольствием почувствовал кожу на руках, когда она начала саднить. Засидевшееся тело, проснувшись, задышало.
Время от времени останавливался и, отдыхая, смотрел на пройденный путь – взрытая земля в крупных картофелинах, распластанная ботва, чёрные воронки, крупные и мелкие комья. Отдышавшись, отбрасывал ботву в сторону и снова брался за лопату. Кожа всё грубела, и когда он занозил руку, это не доставило беспокойства.
Потом, когда картошка была собрана в мешки, Алина позвала к столу. Они пили чай, пахло мятой и много ещё чем – в углу висели веники высушенного разнотравья, перехваченные толстыми нитками. Молчали: говорить не хотелось.
Прощаясь, Николай спросил, можно ли прийти ещё.
– Понравилось работать? – засмеялась девушка.
– Ну… так… – он смотрел на неё, жадно вбирая, впитывая тот свет, который озарит его бытие до следующей встречи. – Есть свободное время.
– Приходите. Мне помощники всегда нужны.
Уже стемнело, когда он покинул дом и шёл к калитке по гравию узкой дорожки. Вокруг тяжело колыхались бутоны и стебли, мелко моросило. В кармане ощущалась круглая яблочная тяжесть, на душе было и тревожно, и хорошо – как будто сделано должное, и от этого в мире произошли незримые перемены.
– Алина, – тихо произносил он вслух и улыбался.
31.
Дни летели кубарем, и в безудержном движении многое терялось и ломалось – как вещи при переезде. Жизнь казалась книгой, которая пишется по вечерам после работы, и напоминала тревожный сон с пробуждением каждые полчаса.
В Саше проснулось новое. Теперь она жила двойной жизнью. На работе лепила из слов пустые формы, бесконечных двойников, понятных всем, а после работы – искала. Её всегда влекло к живописи, теперь же, после разговоров с Бирюковым, Саша бросилась разгадывать тайну материала. Начав с тени, перешла к оттенкам, затем стала экспериментировать, смешивая краски. Не так много времени потребовалось, чтобы понять, насколько далека и, возможно, недостижима её цель.
– Коллеги, – вещал Бердин, и его крупный, чуть красноватый нос отбрасывал тень на моложавую розовую кожу, – в прошлом номере все поработали неплохо, но сроки, сроки! Прошу учесть, – и чесал короткие волосы: остывший пепел, у висков темно, а к макушке – цвет пломбира в зашторенной комнате.
Саша исподтишка разглядывала коллег, давая названия каждому обнаруженному цвету. Волосы Николая – цвета сухой коричневой земли в солнечный день. Глаза Редьярда в зависимости от настроения и освещения зелены, как вода у берега, или тёмно-серы, как северное небо вечером. Губы Нины Авдотьевны также меняли цвет – от бледно-серого, когда волновалась, до одного из многих оттенков красного – Саша всё смотрела и никак не могла подобрать сравнение.
