В один из вечеров она разделась и, стоя в прихожей перед большим, в человеческий рост, зеркалом, удивлённо рассматривала отражение – словно видела впервые. Электрический свет и слегка оплывшее стекло темнили её светлые каштановые волосы, а молочной коже добавляли лунный оттенок.
С Бирюковым они виделись часто – обычно по вечерам, когда Саша покидала редакцию, а художник – лакокрасочное предприятие, где трудился на конвейере. Бродили по малолюдным улицам, болтая о разном.
– Не обижайся, но для художника ты очень связно излагаешь, – сказала Саша.
– Просто художники обычно думают красками, оттенками, – пояснил Бирюков. – А для меня важно уловить не только цвет, но и то, что находится в объекте или за объектом. Ведь одна и та же груша на столе может быть и просто фруктом, и воплощением космического зла, и многослойным символом, и вообще чем угодно – всё зависит от того, что ты в ней разглядишь. Вот, скажем, у меня есть серия портретов, которые на самом деле не очень похожи на портреты. Понимаешь… я умею передавать черты. Я научился этому, я это могу, но в какой-то момент это перестало меня привлекать. Куда интереснее пытаться уловить суть человека – и выразить её штрихами, мазками, линиями.
– А как же Брейгель?
– К нему ещё надо прийти. И я иду – через те самые мазки и штрихи. Такая у меня методика. Сначала – техника, потом – суть, и только в конце – Брейгель, в котором объединяются первые два этапа.
В одну из встреч, когда надо было переходить дорогу, он потянул её за руку, как бы поторапливая, а потом уже не выпустил. С минуту молчали, слушая друг друга руками. Он ждал, не отнимет ли она, она не отнимала и ждала, не отпустит ли он. Он не отпускал. Так и шли – держась за руки, как дети среди новой, дарованной им планеты, которой ещё предстояло дать имя.
Потом они сидели и пили пиво в небольшом кафе, среди географических карт, компасов и фотографий парусников. Хозяин, коренастый бородач, прохаживался за барной стойкой, как капитан на мостике.
– Мне иногда кажется, что у меня сердце стеклянное, – говорила Саша, – Стенки тонкие, а внутри горячо, жизнь плещется, душа. И тогда мне бывает страшно, я боюсь движений, мне кажется, сердце может лопнуть, и осколки пойдут по венам, будут их рвать и царапать.
Он снова взял её за руку.
– Какого цвета моя рука? – спросила Саша.
Бирюков долго смотрел. Узкие запястья и длинные пальцы пианистки, короткие ногти покрыты бесцветным лаком.
– Цвета воздуха во время солнечного затмения – от сих до сих, – он слегка коснулся локтевого сгиба, а затем запястья. – А вот здесь, – поочерёдно тронул запястье, ладонь, пальцы, – как цветки жасмина поздно вечером, – задумался, рассматривая. – А с другой стороны… можно сказать, что это цвет августа и классической музыки, что-нибудь из Вивальди… цвет жизни, которая только начинается, и цвет сна, который приходит перед пробуждением.
32.
Анатолий Павлович спал дурно. Белая звезда, изводившая его в Черепце, в этом городке оказалась ещё ярче. Более того: казалось, она решила плевать на все календари и графики – и не меняла своё положение в небе. Каждый вечер окаянное светило зависало перед окном – и мерцало, мерцало.
Редактор по-прежнему уходил с работы ровно в шесть. Правда, домой его не тянуло, и он специально делал круг: его не ждали, а одиночество тяготило. Шёл вразвалку, покачиваясь, а дома и деревья сливались в нечто общее, лишённое черт, и не было разницы, что за город вокруг: всё едино.
В магазине Бердин брал маленькую бутылку водки: для того, кто одинок, двести-триста граммов на ночь нужнее, чем капли для больного. У Анатолия Павловича была знакомая супружеская пара: те говорили меж собой только при гостях, а наедине молчали и перед сном непременно выпивали по несколько стопок.
Здешняя водка напоминала черепецкую, но была легче и оставляла мятное послевкусие. Кроме того, ей не было альтернативы: на полках трёх магазинов, найденных редактором, имелась лишь «Кроличья нора» в исполнении Спиртзавода № 1. На этикетке под снимком кирпичного тоннеля с редкими красными лампочками багровела надпись: «Нора. Без вариантов».
Пока бутылка охлаждалась в морозилке, редактор ужинал, потом читал. В последнее время чтение давалось всё труднее: посреди абзаца, посреди предложения вспыхивали сигнальными ракетами картинки из прошлого, дымовыми шашками падали воспоминания – и тогда смысл прочитанного отступал и не возвращался.
Былое приходило без приглашения, всё чаще.
Ни с того ни с сего вспомнилась первая жена, дотошная сотрудница налоговой службы, оставленная ради второй, почти вдвое моложе, которая убежала с каким-то моряком. Бердин не любил моряков. Они были шумные, бездомные и непредсказуемые, а ещё с ними убегали жёны, и наверняка это явление носило массовый порядок. С моряками следовало бороться.
