Лежать Зёме стало как-то не по себе. Не из-за самочувствия. Проклятый мозг подкинул новую идею, и теперь на плечи давило ощущение, что все вагоны снаружи пропитаны радиацией после Уссурийска. Постоянно казалось, что она должна проникнуть через металл. Пусть внутренние счетчики-радиометры состава оставались каменно спокойны, а внешние обманчиво похрустывали, ловя излучение только от наружной поверхности металла, чисто психологически хотелось сильного ливня. Или огня. Он тоже вроде очищает. Проскочить бы через какой-нибудь пожар или водопад. Только лихо, с ветерком, чтобы ничего не повредилось.
Сон не шёл. Жалобно стонал рядом пацан. Терпение таяло.
«Терпи, Зёма, терпи», — только и оставалось повторять себе.
Мучение продолжалось двое суток, пока парень не открыл глаза. Лена назвала его Андреем. Своего имени он не помнил, как и жизни. Существование для него словно началась с чистого листа с того момента, когда открыл глаза. Амнезия. Не помнил даже, что вставал и бродил по вагонам.
— При травмах головы и не такое случается, — пожала плечами Ольха.
Все вопросы к пацану отпали сами собой. Он просто стал новым членом команды. Тихим, послушным, неприметным, всем по нраву, так как других детей больше не было. Даже про татуировку забыли.
Восстанавливаясь, Зиновий только постоянно отмечал, как поразительно быстро пацан набирает силы.
Ольха возникла в дверях купе мрачная, поникшая. Вошла без стука, сразу села напротив, перехватив взгляд завхоза. Смирнова была на дежурстве, Андрейка нагуливал аппетит, бродя по свободным вагонам, так что в купе Зёма был один. Валялся, пытаясь собраться с мыслями после беглой зарядки. Силы возвращались не так быстро, как хотелось бы. Бессилен был и костюм «Саламандра».
— Ну чего случилось, медицина? — Зёма приподнялся.
Подспудное ощущение чего-то холодного, неприятного сжало изнутри. Натянутая через боль в щеке улыбка пропала сама собой.
Ольха опустила голову в ладони, буркнула приглушенно:
— Добрыня облучился.
— В смысле? Как облучился? Где⁈
Самонареченный доктор медицины подняла взгляд:
— Наверное, его костюм порвало ещё в Уссурийске. Гвоздем, арматуриной… да чем угодно. Какая-нибудь небольшая дырочка в районе ноги — и всё, пиши пропало. Костюмы теперь уже не проверить. Может, вовсе бракованный попался.
— Ты чего мелешь? Радиационная безопасность — это едва ли не единственная отрасль в России до войны, к которой относились серьёзно ещё после Чернобыля. Брак невозможен по определению!
Ольха отклонилась, прислонившись спиной к стенке.
— Может, и так, а может, пока костюмы химзащиты валялись на складах, мышь прогрызла. Маленькая такая подлая мышь. — Она замолчала, ожидая реакции.
Зёма промолчал.
— Говорю же, что при том уровне радиации в Уссурийске, что вы описывали, хватало и дырки размером с монету, чтобы отправить человека на тот свет. Да что человека? Стадо слонов. Не все такие радиационно-устойчивые, как убитый Таранов.
Значит, вскоре экспедиция потеряет ещё одного человека.
— Мрачное дело. А как Ряжин?
— Очнулся. Учится обходиться без руки.
— Что Бессмертных?
— Тоже приходит в себя. Кабурова ему костыль строгает. Скоро доделает.
— Ещё облученные есть помимо Добрыни?
— Возможно, но конкретно досталось только Добрыне. Остальные — узнаем со временем. Пока отмечают только немного увеличенные щитовидки. Раздала йодные таблетки.
— Не говори никому.
— Знать, что смерть близко — не лучшая из новостей. Одно осознание, что в твоём внешне здоровом теле уже происходят дестабилизирующие процессы, — сильный стресс. Стресс и страх. А от него бунт и паника по всему составу. Я не дура, Зём.
Ольха привстала, но тут же снова присела, продолжив шепотом:
— Вот знаю, что у Добрыни рак, но ничего не могу поделать. Симптомы у него, вообще-то, начали проявляться почти сразу. Облученный рабочий не вылезал из сортира, а когда приполз ко мне среди ночи, ткани уже начали отмирать. Сейчас в относительно изолированном лазарете лежит просто заживо гниющее тело. И что я могу ему предложить? Нет даже обезболивающего. Дала спирта. Больше никак не могу облегчить его муки. Я долбанный доктор лишь по названию! — Ольха придвинулась, в бессильной злости зажимая кулаки. — Я прошу тебя, Зёма, надо как-то облегчить его муки. Он сначала стонал, потом кричал, перебудив под утро весь вагон. Сейчас же эти мольбы об убийстве слушать невозможно. Прояви гуманизм, шеф. Я сама готова нажать на курок. Народ притих по купе и молча слушает. Но я не могу — команда твоя. СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ — ИЛИ Я САМА!
Зёма вздохнул и потянулся к рюкзаку под столиком. Там лежал старый Макаров Брусова. Свободный от любой радиации пистолет с почти вековой историей. Адмирал не брал его наружу.
— Сама, говоришь? Нет, это — моя работа, — твердо ответил парень, тиская рифленую рукоятку.
— Да не всё так просто, — вздохнула доктор.
— Что ещё?
— Иван Столбов, — почти по буквам произнесла Ольха. — Он и сейчас должен быть на смене, но Салават его подменяет.
— Ясно… друг, — протянул Зёма.
