В этот момент он полностью сломил меня. Лишил даже упрямства, не говоря о гордости. Когда он начал двигаться во мне, я задрожал, почувствовав, что вместе с болью появилось древнее, как мир, дремучее желание, что не могу остаться равнодушным, утратив над собой контроль. Тело пылало и хотело этих медленных толчков, невольно заставляя двигать бедрами и животом им в такт, пока меня не затрясло в безумной дрожи противоестественной разрядки, которую я в первый раз делил с другим мужчиной.
Бросив на меня быстрый взгляд совершенно шальных сейчас глаз, Павил натянул штаны и сразу же ушел, оставив меня плавать в мутных лужах, и я лежал, сгорая от стыда, пока все те же двое мужиков отвязывали от стола и снимали с рук и ног кожаные браслеты…
========== Глава 6. Побег. ==========
Проснувшись утром от ставшего уже привычным звука гонга, я вскочил со своего жалкого ложа в старом бараке, но тут же скорчился и застонал, почувствовав тянущую неприятную боль в заднице. Я выл, как дикий зверь - отнюдь не от физических страданий (я знал и посильнее муки от полученных в сражениях ран), меня терзал безмерный стыд за пережитые ночные унижения. Проклятый мужеложец, как же мне хотелось собственной рукой его убить, сначала отрубив поганый член, который он засовывал в меня!
Жар бросился в лицо, когда безжалостная память мне напомнила, что я не смог сдержать себя и отозвался на греховное вторжение. Неужто я порочен, как отец, и в глубине моей натуры тоже дремлет мужеложец? Поэтому всегда был равнодушен к женщинам и редко брал в свою постель наложниц? Поэтому остался холоден, когда меня касались лапы мерзостной ханайской девки? А стоило Павилу только провести рукой мне по спине, как тело тут же предало меня?
Нет, невозможно. Не могу поверить в это. Я не порочен, никогда не замечал в себе пристрастия к мужчинам, хотя… лет пять назад был у меня в полку один солдат, который смутно волновал… Нет, это ни о чем не говорит, он просто нравился мне смелостью и красотой. Что же касается Павила - я был измучен, слаб, поэтому и отозвался на его прикосновения. Но почему он осторожничал со мной, может нарочно делал так, все с той же гнусной целью подчинить? Зависимость от жажды наслаждений - тоже рабство, и говорят, куда мучительней обычного, когда один страдает от неудовлетворенности, желая получить свое любым путем, другой ему отказывает, наслаждаясь унизительными мольбами жертвы. Да нет же, вряд ли это так, что за нелепица мне лезет в голову с утра? Наемник не настолько глуп, чтоб думать так, тем более вчера он взял меня, только поддавшись уговорам гнусной похотливой девки.
А что, если ему понравилось, и он захочет повторить? И неизвестно, как я поведу себя, вдруг снова буду ерзать и стонать, участвуя в постыдном непотребном действе? Я вздрогнул, ясно осознав, что не уверен сам в себе, и это уронило меня в собственных глазах. Нет, решено, и если я и колебался раньше, теперь был абсолютно тверд - надо бежать! Немедленно, сейчас, сегодня, этой ночью!..
- Эй, раб, чего ты там застрял? - голос надсмотрщика и резкий стук хлыстом по хлипкой двери. - Хочешь без завтрака остаться? Дело твое, но если опоздаешь на проверку, то отведаешь плетей!
Я выполз и отправился в барак на завтрак. Что-то глотал, не ощущая вкуса, а в мыслях было лишь одно - вдруг вечером все повторится? Потом заставил себя думать о другом. Сета и воинов нигде не видно, узнать, что было прошлой ночью, я не мог. Они наверняка пытались вытащить меня, теперь теряются в догадках, что же могло произойти, нарушив наши планы. Мне оставалось только ждать - оруженосец пробирался сообщить мне новости во время небольшого послеобеденного отдыха, когда рабы дремали, развалившись прямо на полу, а я сидел в некотором отдалении от всех, прижавшись к стороне барака - там, где тянулась щель, через которую мы слышали друг друга.
День показался бесконечным. Руки болели, спину жгло огнем, боль в заднице ужасно злила, а я таскал навоз и размышлял, много ли тех, кто знает о моем позоре? Судя по взглядам надзирателей, они не знали, зачем меня вчера забрали во дворец, но если чертова ханайка вздумает совсем втоптать меня в дерьмо, то новость разлетится молнией, и вот тогда любой получит право унижать меня, считая швалью. Тогда меня ничто не сможет вытащить из ада. Я или задушу себя своей же цепью, или нырну в отстойник и покончу с этим диким унижением.
