Психологический прогноз Гусаковского полностью оправдался. Противник встревожился: иметь у себя за спиной русские танки — малоприятная вещь. Немцы стали ввязываться в бой, прощупывать наши силы. К полуночи гул танков со стороны немцев усилился. Все говорит о том, что противник встревожился. Ночь усугубила эту тревогу. Нужно усилить нажим, не давать им покоя. Они, наверное, начнут прорываться утром. Прорываться на запад. Воробьев, которого полковник спросил: когда можно ждать удара немцев? — сказал, что скорее всего на рассвете. Русаковский попросил уточнить часы рассвета. Воробьев уточнил: «Часов в шесть».
— А мы ударим в три ноль-ноль, — сказал Гусаковский.
И это его решение имело свои далеко идущие последствия. Своей атакой в три часа, на грани ночи и рассвета, Гусаковский добился ценного выигрыша: он, как говорится на военном языке, упредил противника, подавил его своей инициативой и активностью.
Полковник вслушивался в звуки боя, терпеливо дожидаясь боевого донесения от капитана Юдина. Падал снежок, смешанный с дождем.
Гусаковский попробовал было выкурить папироску, но, пожевав ее и вдохнув дым, он брезгливо отшвырнул ее прочь. И только когда от Юдина пришло короткое донесение — бой идет успешно, — он повеселел. То страшное напряжение, которое Гусаковский испытывал все эти часы, вдруг рассосалось, уступая место спокойной уверенности в успехе боя. Он расстегнул ворот мехового, крытого замшей, комбинезона. Отдав нужные распоряжения, Гусаковский нащупал в кармане луковицу и сухарик. Впервые за весь день, а может быть, за последние сутки, Гусаковский почувствовал голод. И он обратился к ординарцу:
— Дай-ка мне, друг, мои законные пятьдесят граммов…
Бронетранспортер стал походным домом полковника Гусаковского. Бо́льшую часть времени он проводил в этой темно-зеленой, сильной и подвижной машине, вооруженной пулеметами. На борту транспортера находилась радиостанция — главный нерв бригады.
Гусаковский дважды и трижды в день менял свой командный пункт. Если бы не радиостанция, трудно было бы угнаться за событиями, оперативно руководить и направлять движение батальонов. Он должен был держать свою бригаду в кулаке. Опасно было на широком оперативном просторе размениваться на мелочи.
В занимаемых городах шла обычная жизнь: на перекрестках улиц стояли полицейские, из дверей ресторанов неслись звуки музыки, работали почта и телеграф, совершались сделки, печатались вечерние выпуски газет, берлинское радио передавало полные спокойствия сводки о положении на Восточном фронте… И словно гром среди ясного неба, в эту безмятежную жизнь германских бюргеров врывался гул моторов советских танков. На большой скорости, ведя огонь, стремительно входили русские танки и вновь исчезали, оставляя после себя эхо все нарастающей тревоги, вселяя в души фашистов ужас и страх перед грядущей судьбой.
Танкисты бригады видели жизнь такой, какой она была при фашистах: концлагери, фабрики смерти, горе и страдания согнанных со всего света людей, которых германский фашизм низвел до положения рабов. Все подлое, дикое и жестокое, все то, что, казалось, не могло уложиться в сознании простого человека, все то, что читалось в газетах или слышалось в речах полковых агитаторов, теперь раскрывалось в огромных масштабах, кровоточило, обжигало душу…
В одном из немецких концлагерей танкисты увидели барак, из которого раздавались приглушенные стоны. Распахнув двери, танкисты долго вглядывались в полутьму барака, прежде чем поняли, что лежавшие на койках люди прикованы. Многие из русских пленников умерли; оставшиеся же еще в живых не могли пошевелить иссохшими, закованными в железо руками.
Гусаковский вышел. Колеи дороги набухли черной водой. Полковник долго стоял под дождем. Кто-то тронул его за руку. Это был подполковник Помазнев, его старый боевой друг. Потом подошел офицер из полка самоходных пушек. И все трое долго шли молча.
— Как они их… — тихо проговорил артиллерист. — Живых приковали. Живых!.. И с какой дьявольской аккуратностью все сделано. Орднунг!..
Озябшими пальцами он расстегнул ворот гимнастерки.
— Орднунг! — сказал артиллерист, с отвращением и ненавистью повторяя это излюбленное фашистами слово. — Порядок!.. А по существу — подлость, лицемерие и жестокость. И чем скорее фашизм будет раздавлен и уничтожен, тем лучше будет для мира!..
Весь этот день Гусаковский находился в каком-то мрачном и злом настроении. О чем бы он ни думал, что бы он ни делал, перед глазами его все время вставал полутемный барак с иссохшими, прикованными людьми, которых фашисты обрекали на медленную, мучительную гибель. И то, что говорил офицер-артиллерист о фашизме, отвечало настроению Гусаковского. Эти расписанные голубым и розовым стены, слащавые картинки в золотых рамах, рисующие пухлощеких младенцев, коврики с нравоучительными стихами вызывали в Гусаковском отвращение и ненависть. Только огонь и движение могли унять тоску и боль его души.
