Спидометры боевых машин отсчитывали сотни километров. Кривая движения танков графически четко рисовала широту, размах и смелость маневра передовых отрядов. С каждым днем, с каждым часом все более отчетливо вырисовывались контуры наступления. Все устремлялось к Одеру!
Бывают такие мгновения в бою, когда острота положения властно диктует необходимость смело и быстро решиться на такой шаг, который потом в спокойной обстановке раздумья и анализа кажется столь рискованным, что трудно сказать, решишься ли еще раз повторить этот эксперимент. В такие минуты как бы испытываются все главные командирские качества — острота мысли, сила характера, решимость и умение идти на риск. Для Гусаковского этот острый час настал в день выхода бригады к мезерицкому узлу обороны «одерского четырехугольника». Решившись идти на взлом «одерского четырехугольника», полковник ставил на карту свою офицерскую честь, жизнь и честь всей бригады. Он принял это решение не сгоряча и не под влиянием минуты. Оно возникло в его душе, созрело и утвердилось как единственно верное.
В тот день, когда разведывательные танки подошли к преддверию «одерского четырехугольника» и танкисты в сумеречном свете зимнего дня увидели «зубы дракона» — черные надолбы, вросшие в землю, никто из танкистов не мог представить себе всей опасности, таившейся за этой железобетонной грядой укреплений.
Много позже наши военные инженеры проникли в блиндажи «одерского четырехугольника», увидели казематы со стальными накатами, тоннели, тянущиеся на десятки километров, заводы с уникальной аппаратурой, электрические и насосные станции, большое и сложное подземное хозяйство, созданное и выверенное с чисто германской точностью. «Одерский четырехугольник» лежал на берлинском направлении. Его мощные видимые и невидимые оборонительные сооружения замыкались в широкий квадрат, перехваченный реками, высотами, холмами и лесами. Земля, леса, холмы, поля, реки и ручьи — все было заминировано, заковано в бетон и сталь. Самое поразительное и, может быть, символическое состояло в том, что к строительству «одерского четырехугольника» германский генштаб приступил сразу же после сталинградской катастрофы. Ничто живое не должно было проскользнуть в пределы «одерского четырехугольника», одетого в панцерверк.
И вот к этому рубежу подходит бригада Гусаковского.
Первый вариант удара — идти к мезерицкому рубежу проселочными дорогами, описав своеобразную дугу, — имел свои положительные стороны. Танки исчезали с основной дороги, бригада избегала встреч с противником. С выходом же на главную магистраль бригада рисковала обнаружить себя. Таков был первый вариант. Он созрел у Гусаковского лунной ночью, когда бригада совершала бросок на Вильнау. Утром, окрыленный успехом ночного марша, Гусаковский пересмотрел первый вариант. Он сулил скрытность — это бесспорно, но и потерю времени. А время сейчас самый ценный фактор. И как только Гусаковский заговорил вслух, как бы проверяя свои мысли, подполковник Воробьев понял: нужно повременить с отдачей приказа — действовать по первому варианту.
Для начштаба это означало, что вся сложная работа, проделанная в таких условиях, когда штаб, по существу, жил на колесах, весь тщательно разработанный план обходного маневра ломался. Подполковник душой понимал своего командира бригады, мысли и действия которого диктовались интересами боя. Но для умного, педантичного Воробьева каждый новый острый поворот мысли Гусаковского связан был с большой дополнительной работой для штаба. В боевую, полную опасностей и риска жизнь Гусаковский вносил какую-то беспокойную искорку.
— Трудноватый вы человек, — проговорил подполковник, хотя и добродушно, но с явным оттенком досады.
— Это вам так кажется, — кратко, с отменной вежливостью ответил Гусаковский.
— Все разработано, — терзал себя Воробьев, — все кажется ясным. И каким маршрутом пойдем, и как культурненько ударим…
Для большей убедительности он употребил слово «культурненько», то самое слово, которое Гусаковский пустил в ход под Равой-Мазовецкой, и даже жест его повторил: плавным движением ладони описал кривую в воздухе.
Гусаковский рассмеялся:
— Теперь другая обстановка, другая и песня.
Новый вариант таил в себе бо́льшую опасность, чем первый, но он открывал шансы быстрейшего и внезапного удара. «А шанс — великое дело», — говорил, загоревшись, Гусаковский, твердо уверенный, что форсированным маршем удастся выйти к мезерицкому узлу обороны до наступления ночи.
Так зародился и созрел новый вариант прорыва. И после того, как «обе стороны» — Гусаковский и начальник штаба — твердо остановились на новом варианте, который теперь казался им обоим единственно верным, начштаба не удержался, чтобы не сказать:
— Сердитесь не сердитесь, но я вам прямо скажу: много беспокойства вносите вы в жизнь… Вы, точно философ, любите терзать себя мыслью: «А что, если я вот так пойду или вот так…» А у танкистов философия простая, — с какой-то нарочитой грубостью говорил он. — Выбрал маршрутик — и дуй до горы. И огнем подсобляй себе. Вот и все.
