Этот приказ был пронизан чувством страха перед грядущей катастрофой, которая надвигалась со страшной непреоборимой силой на фашистскую Германию. Гул движения танков передовых бригад громким эхом отдавался в душах германских генералов. Тех качеств для борьбы, которые германское командование искало в своих командирах, — смелости и энергии в принятии решений, силы характера и глубины веры, — не было в потрясенной немецкой армии. Существовали огромные войсковые массы, боевая техника, могучие рубежи обороны по Одеру, земля, одетая в панцерверк (броневое вооружение), штабы с бесчисленными генералами, тщательно отработанные планы оборонительных сражений — все это еще было. Сильный враг еще не был окончательно сломлен. Но не было у него главного и решающего фактора борьбы — чувства уверенности в победе или хотя бы в том, что удастся остановить русское наступление.
Наши войска вышли на оперативный простор. Синхронность боевых действий четырех наступающих фронтов, последовательность ударов пехоты, танков, артиллерии и авиации привели к тому, что весь 1200-километровый фронт стал трещать и расчленяться. Глубина проникновения наших клиньев увеличивалась с каждым днем.
На острие танкового клина, направленного в сердце фашистской Германии, среди многих других действовала и бригада Гусаковского. В январских сумерках полковник читал захваченные у немцев документы. Разноречивые чувства охватили командира бригады. Что он должен сделать? Какое решение принять? Войти в связь с корпусом не удавалось — бригада вырвалась далеко вперед. Нужно было самому оценить обстановку, обдумать и принять решение. Что лучше в создавшейся обстановке: идти вперед по заданной оси прорыва или выждать подхода главных сил и тогда вступить в бой на уничтожение немецкой дивизии?
Наступала ночь. Нужно было решить вопрос о том, где расположить бригаду. Начальник штаба подготовил приказ и набросал на карте место стоянки танков — на восточной окраине леса, чтобы быть ближе к подходившим главным силам. Гусаковский молча просмотрел карту, молча пробежал глазами приказ. Он ничего не сказал — ни «да», ни «нет».
— Оставьте, — сказал он после короткого молчания.
Начальник штаба дважды и трижды обратился к командиру бригады с каким-то вопросом, но полковник, о чем-то задумавшись, смотрел в одну точку — в синюю кромку далекого леса. Над темными, мохнатыми елями роились облака — похоже было на то, что пойдет снег. Начальнику штаба показалось, что полковник что-то напевает, словно про себя. И впрямь он пел — еле слышно, тонким и мягким голосом:
Воробьев беспокойно взглянул из-за плеча Гусаковского на карту. Почему Гусаковский медлит подписать приказ? Что его тревожит? О чем он задумался? Все, кажется, сделано так, как надо: ничего не упущено, вот здесь сосредоточится бригада, сюда будет выброшена разведка…
Как всегда в критические часы боя, полковник оживился — его мысль работала острее, он глубже воспринимал обстановку, быстрее оценивал ее и смелее принимал решения. За годы совместной боевой службы Воробьев хорошо изучил эту сторону характера Гусаковского — чем сложнее была обстановка, тем лучше чувствовал себя полковник. Гусаковский размышлял вслух, как бы приводя в порядок свои выводы. Ясно было, что эта немецкая дивизия выброшена из резерва. Ясно было, что ей поставили цель — приостановить движение русских танков. Ясно было, что немецкие танки скрытно сосредоточились в лесу, поближе к шоссейной дороге, чтобы наносить оттуда удар по наступающим русским танкам. Ясно, как день, что в этих условиях «пожирание» пространства бессмысленно и нецелесообразно. Нужно не выталкивать, а уничтожать немецкие танки. Немецкая дивизия обладала силой, значительно превышающей силы бригады. Но это сила числа. Страх разъедает и эту свежую немецкую дивизию. И если глубокоуважаемый начальник штаба полагает, что надо занять восточную сторону леса с тем, чтобы, дожидаясь там подхода главных сил армии, блокировать немецкую дивизию, а потом ударить по ней, то он глубоко ошибается. Такое решение, грубо говоря, уводит нас в кусты. Мы упускаем блестящую возможность наносить самим удар. Вот почему мы выбросим разведку на шоссе и в лес, будем следить за каждым шагом противника, устроим ему демонстрацию на восточной опушке, а главные свои силы сосредоточим на западе.
Гусаковский придвинул к себе карту и с той веселой усмешкой, которая служила верным признаком, что полковник что-то задумал, наметил стоянку на западной опушке леса.
— Да, да, на западной, — сказал он начальнику штаба, заметив его удивленный взгляд. — Остальное все правильно.
Подполковник наклонил голову в знак согласия.
— Так, пожалуй, более верно…
