Все разошлись по комнатам, улеглись спать. Пелагее Холодовой не хотелось спать, она долго вполголоса говорила с молодой женщиной, которая помогала Надежде Константиновне и Марии Ильиничне вести домашнее хозяйство.
Около года она живет в Горках, в семье Ленина. До этого работала в Москве, на золотошвейной фабрике. В марте заведующая мастерской и говорит ей: «Хотим тебя командировать в Горки помогать по дому у Владимира Ильича».
«Я говорю, что и готовить-то ничего не умею, разве что простое…»
А заведующая успокаивает: «Ты не бойся, люди они простые, надо им помочь, особенно Владимиру Ильичу».
Приехала в Горки, и как-то сразу, с первого дня, приросла к семье Ульяновых.
— Семья дружная, все здесь попросту, так что легко себя чувствуешь… А уж Владимир Ильич — что и говорить… Я его застала уже больного… Увидит, всегда сам первый поклонится, приветливо так улыбнется. А если киносеансы устраивают, так всегда меня зовет, знает, что я их очень люблю. Внимательный человек… К Надежде Константиновне из города, из Политпросвета, на заседания народ приезжает. Так он спустится сверху, чтобы послушать товарищей. А уж если Надежда Константиновна или Мария Ильинична отдыхают, так он на цыпочках ходит мимо их комнат, чтобы не разбудить. Летом по грибы ходил. Как утро — встанет и просит у меня корзиночку… Он всегда высматривает под кустами — нет ли грибов, и если увидит, от всей души радуется. И цветы любит, только не садовые, а полевые. На садовые смотреть не хочет, рукой только махнет, когда покажешь ему. Когда ему чуть похуже, мы все ходим с опущенными головами, всем грустно делается. А когда Владимир Ильич лучше себя чувствует, так сразу все веселеют. Ну, думаем, выходили! Так и живем — то в огорчении, то в радости и в надежде…
Прошла ночь в Горках. На рассвете встала Пелагея, накинула платок и вышла из дому в парк, посмотреть на сложенные у вырытых ямок глуховские вишни. Оттуда по росе — на главную аллею.
Все думалось: «Вдруг увижу его…» С главной аллеи Пелагея свернула на боковую просеку, кажется, она именуется Косой аллеей. Дорожка вывела ее на полянку, там рос высокий старый дуб с раскидистой кроной, а у подножия дуба скамейка зеленая стояла.
Среди деревьев мелькнула фигура человека. Это шел Ильич. Он был в накинутом на плечи пальто. Позже Пелагея рассказывала: «Эх, тут бы и заговорить с ним, да робость взяла».
Где-то в кустах возилась птица. Владимир Ильич вскинул голову, точно прислушиваясь к свисту пичужки. Пальто сползло на одно плечо.
Навсегда запомнилось глуховской работнице это росистое утро, Косая аллея и низкая скамейка под высоким, залитым зеленым светом старым дубом и дорогой всему миру человек, который стоял вот здесь, вскинув голову, с веселым любопытством слушая пение пичужки, затерявшейся в кустах…
Отчитались глуховцы в своей поездке перед всем фабричным народом, рассказали о встрече с Лениным на сменных собраниях. Каждому хотелось услышать рассказ делегатов о поездке в Горки, к Ленину. Но, может быть, больше других хотел услышать об Ильиче фабричный художник Федор Кузнецов. Это был тихий, скромный человек; на фабрике он работал маляром. Но главным его пристрастием в жизни было художество — лепка. Был он, собственно, художник-самоучка, нигде искусству скульптора не обучался, но отдавал этому делу все свободное время. На партийном комитете фабрики задумано было вылепить фигуру Ленина. Федора Петровича спросили: «Сумеешь?» Он по натуре был человек молчаливый, сдержанный, а тут твердо ответил:
— Создам!
Чаще других наведывался в его мастерскую молотобоец Дмитрий Кузнецов. Всем хотелось помочь фабричному скульптору, а молотобойцу Кузнецову особенно. Он, бывало, придет в мастерскую при клубе, долго молча смотрит, как скульптор возится с глиной, потом потихоньку разговорится, вспоминая все новые и новые подробности встречи с Лениным.
Федор Петрович все допытывался у молотобойца: расскажи да опиши, какой он, Владимир Ильич…
— Внешность простая, — отвечал молотобоец. — Не по́зистая. Да и весь он простой, человечный. Глаза у Ленина особые, одно слово — ильичевские, так и глядят в душу человека… Ничего, брат, не помню, что́ я говорил, что́ Клавдия, что́ Пелагея. А вот его — вижу! Задумаюсь на работе или в рощу пойду, вспомню его и — веришь — сразу увижу… Он, товарищ наш, привык кипеть в работе. А тут — терпи!
Молотобойцу иной раз начинало казаться, что это сам Ильич сказал ему, Дмитрию Кузнецову: «Начали, товарищи, ковать, глядите не остывайте».
Скульптор Кузнецов с руками, вымазанными в глине, слушал рассказ молотобойца и жадно и пытливо вглядывался в старого рабочего.
А молотобоец говорил:
— Дружнее надо жить, товарищи! Вот его идея!
И снова, в который раз, показывал, как Ленин поначалу прихмурился, когда Герасим сказал, что привезли ему подарок, а услышав: «Вишню разведем!» — просветлел и радостно закивал головой.
Приходил в мастерскую Петухов, старый коммунист с дооктябрьским стажем. Владимира Ильича Петухов видел на VIII съезде Советов, потом на одной конференции. Он говорил скульптору:
