Он долго не мог привыкнуть к танку: железо есть железо. Обучался он на танке МС, так называемом малом советском танке. Танк этот напоминал черепаху. Он имел стальной хвост для преодоления препятствий. Потом Гусаковский перешел на машину Т-26 с двумя башнями, затем на БТ-2 — этот танк имел большую скорость, хорошую подвижность и 45-миллиметровую пушку. Он стажировал на заводе на сборке танков, преподавал вождение, затем стал командовать танковой ротой и полюбил этот могучий, сильный род войск, которому действительно принадлежало будущее.
Но когда грянула война с фашистской Германией, капитан Гусаковский по странной иронии судьбы вступил в бой в пешем строю. Было это в июле сорок первого под Ельней. В эти дни смертельной опасности, нависшей над страной, дорог был каждый человек, владеющий оружием. Гусаковский был в числе тех танкистов, которые, не дожидаясь, когда им дадут танки, взяли винтовки и пошли в бой. Лежа в цепях пехоты, он видел немецкие танки. Они шли, подымая клубы пыли, — лавина бронированных машин, грозящая смести все, что встретится на ее пути. Гусаковский растирал руками грудь — что-то душило его, комок злобы и горечи подступал к горлу.
Пехотный офицер, лежавший рядом, глянул на Гусаковского.
— Что, танкист, грустно? — спросил он вполголоса.
Да, было очень грустно. Тяжело и грустно было видеть дороги отступления, самому идти по ним, в клубах пыли, в сотый и тысячный раз спрашивать себя, почему мы отходим, отходим, отходим…
Три месяца Гусаковский провоевал в рядах пехоты; чудом казалось, что он остался в живых, — в стольких боях и засадах он участвовал, обрушив всю ненависть своей души против немцев. Он носил в ту пору фуражку танкиста. Он не мог с ней расстаться. Она выцвела, посветлела, но Гусаковский тщательно берег ее, все-таки это была фуражка танкиста.
Третьего октября он пересел в танк. Батальон его сражался на одном из подмосковных рубежей. Гусаковский дрался с немцами, применяя метод засад, нанося короткие, внезапные удары. Иногда приходилось зарывать танки в землю и стоять насмерть. Казалось, крылья были подрезаны у танкистов — бои шли за метры.
И как же встрепенулась и ожила его душа, душа танкиста, когда в декабрьском наступлении, при разгроме немцев под Москвой, его батальон был брошен в прорыв. Это была первая большая операция, в которой использовано было оружие танков — огонь, движение, маневр.
Батальон Гусаковского должен был идти головным. Командир дивизии, рослый, плечистый полковник, с сомнением оглядел щуплого, худощавого комбата. Полковник в душе побаивался: «А справится ли он? Уж больно хлипкий…»
— Смотрите! — сказал он с веселой угрозой. — Смотрите, если только отстанете и я окажусь впереди вас, прошу не обижаться…
Он взглянул в лицо Гусаковского и пожалел о сказанных словах: столько чистоты и прямодушия было в ясных, светлых глазах командира батальона, что веселый рослый полковник как-то сразу, чутьем уловил — этот выполнит задачу до конца.
Девяносто километров по бездорожью, глухими лесными тропами, расширяя их, прокладывая маршрут дивизии, шли танки Гусаковского. На третьи сутки с ним встретился командир дивизии.
— За вами не угонишься! — сердито сказал он, с уважением окидывая взглядом тонкую фигуру сухощавого капитана с обветренным лицом.
Это была первая наступательная операция Гусаковского. В девяностокилометровом рейде по тылам противника проступали черты будущих танковых операций, преисполненных размаха и организованности, дерзости и риска.
На Курской дуге, в бою под Обоянью, был убит командир танковой бригады Леонов. Командовать бригадой был назначен Гусаковский. Вскоре в одном из боев его ранило в ногу, но он остался в строю.
Время было горячее — армия наступала. Столько забот сразу окружило нового командира бригады, столько новых вопросов возникало каждый день, каждый час, столько боев вела бригада, что Гусаковский забыл думать о ранении. Так в родной бригаде он и залечил свою рану.
Леонова, этого веселого старого ветерана-танкиста любила вся бригада. И Гусаковский прекрасно сознает: требовались время и терпение, чтобы прийтись по душе народу, чтобы тебя узнали и чтобы тебя поняли.
Из первого своего знакомства с новым командиром бригады начальник штаба Воробьев вынес малоутешительное впечатление. Ему казалось, что Гусаковский мало доверяет людям, чересчур скрупулезно вникает в детали, в мелочи боевой жизни. Но позже, сработавшись с командиром бригады, ближе изучив его, подполковник увидел: Гусаковский умеет прислушиваться к людям и, доверяя, проверять. Это находило свое выражение в самом главном — в том, как он руководил боем. Свой КП он обычно располагал в наибольшей близости к полю боя. Это не было показной храбростью, желанием порисоваться. Гусаковский полагал: для того чтобы влиять на ход операции, нужно видеть, чувствовать пульс боя.
