Из дивизиона позвонили и доложили, что разведчики нащупали и засекли немецкую батарею, бившую по перекрестку дорог.
— Нащупали! — сказал полковник быстро и весело. — Теперь она от нас никуда не уйдет! Никуда, голубушка… Вот-вот…
И это был уже другой человек — живой, страстный, увлекающийся. Внешняя сухость его облика вдруг исчезла, и вся душа его, пламенная душа артиллериста, раскрылась. Чувствовалось: в высоком искусстве артиллерии он находил отраду своей жизни.
— Кожушко нащупал ее, — возбужденно говорил он. — Старый артиллерийский воробей… Артист! Говорят, что хорошо разведать систему огня противника — это значит наполовину уничтожить ее. И точно!
На батарее, куда мы приехали с Чапаевым, царили обычные для артиллеристов порядок и чистота. Площадки у пушек были подметены и посыпаны песочком, сами пушки, тяжело оседая на громадных колесах, скрывались в капонирах. Молодой офицер держал на раскрытой ладони часы; взмахом руки он подавал команду к стрельбе. Слушая и наблюдая работу гаубиц, полковник Чапаев стоял чуть поодаль в распахнутой шинели, в старенькой, выцветшей артиллерийской фуражке. Его лицо порозовело, весь он был полон счастья.
— Вот-вот. Чисто! — уловил я брошенные полковником слова, обращенные к пушке.
И то выражение радости, граничившей с восторгом, которое не сходило с лица Чапаева, можно было увидеть и у командира взвода, державшего часы на ладони, и у старшины, и у заряжающего, и у подносчиков снарядов, ловко и красиво орудовавших у пушки. Это была одна душа — душа русского артиллериста.
Полковника Гусаковского, дважды Героя Советского Союза, ранило в теплый и светлый апрельский вечер в Берлине на Блюхерштрассе. Его ранило в тот момент, когда он стоял у машины с походной радиостанцией и вызывал по радио лейтенанта Храпцова, чтобы ввести его в бой. На темно-зеленом крыле машины лежала измятая рабочая карта с планом Берлина.
— Нашел «Тимофея Тимофеича»? — спрашивал Гусаковский Храпцова.
Водя карандашом по карте, он поставил перед Храпцовым задачу: когда двинуть танки, где обойти дома, в которых засели немцы, и куда надо пробиться не позже чем через два часа. Они сверили время: было девятнадцать часов. Огрызком спички Гусаковский аккуратно измерил квадраты, которые нужно было с боями пройти: до германского рейхстага оставалось меньше трех километров.
— Сколько, Иосиф Ираклиевич? — спросил стоявший рядом офицер, одетый в защитный комбинезон, — это был командир полка самоходных орудий.
— Два семьсот… — охрипшим голосом ответил Гусаковский.
В ту же секунду что-то свистящее, большое и сильное ударило где-то близко, совсем рядом, и оба они, танкист и самоходчик, быстро упали наземь, как бы хоронясь от снаряда. Еще не видя крови, Гусаковский почувствовал, что ранен.
— Эх, не вовремя… — сказал он с досадой.
— И я ранен, — тихо сказал офицер в комбинезоне, ощупывая ноги.
— И меня, — медленно проговорил лежавший поодаль майор Штридлер, начальник медсанслужбы гвардейской бригады. — В грудь и в голову, — безошибочно определил он свои раны.
Всех троих ранило осколками одного снаряда. Их отвезли в полевой госпиталь. Товарищи не захотели расставаться, и всех троих поместили в одной маленькой, тесной комнате.
Я был у них на другой день после капитуляции Берлина. Полковник Гаркуша, заместитель командира корпуса, приехал в госпиталь вручить Гусаковскому орден Красного Знамени.
— За Берлин? — спросил я.
Смуглый высокий Гаркуша покачал головой.
— Старая операция, — сказал он. — Прорыв!..
Он говорил раскатистым басом, громко и весело, явно желая вызвать хорошее настроение у раненого командира бригады.
Гусаковский лежал у раскрытого окна — усталый, с разметанными по подушке светло-русыми волосами. Весь он был какой-то маленький и худенький; острые ключицы торчали из-под опущенного ворота рубашки. Закрыв глаза, он слушал рассказ Гаркуши о жизни бригады: кто погиб, кто ранен, где проходил последний рубеж танков. Он оживился и открыл лихорадочно блестевшие глаза, когда услышал, что лейтенант Храпцов, — тот самый офицер, которому Гусаковский отдал свой последний приказ по радио, — пробился с танками в район Тиргартена.
— Пробился! — сказал Гусаковский и дважды повторил: — Очень, очень хорошо!..
И впервые за все утро его бледное, измученное лицо осветилось улыбкой.
Осторожно и медленно, чтоб не разбередить раны на ногах, он повернулся лицом к окну. Черно-багровое облако вздымалось над Берлином, и казалось, в этих последних отблесках пожаров, в низко плывущих столбах пламени и бурого дыма сгорало и уносило ветром все злое, черное, мрачное, что годами шло на мир с этой закованной в бетон и железо германской земли.
Когда я спросил Гусаковского, как протекала его жизнь, он на мгновение задумался.
— Танки! — сказал он тихо, точно просил прощения за всю простоту и обыденность своей жизни. — Танки до войны и танки в войну…
И, словно обозревая свою военную жизнь, он стал вспоминать ее рубежи.
