То живое и доброе, сильное и яркое, что свойственно было его характеру, проявлялось не сразу. Сдержанность командира бригады легко можно было принять за сухость. Он не был тем командиром, который любит похлопать по плечу молодого офицера, с ним вместе выпить, говорить офицеру «ты», стараясь всячески расположить его к себе. Скуповатый в выражении своих чувств, он под внешней своей сухостью скрывал горячее сердце, любовь к человеку, к молодому офицеру.
Одной из самых решающих черт в характере молодого командира Гусаковский считал честность и правдивость. Эти качества — честность и правдивость — были для Гусаковского очень важными в оценке человека. Он хорошо знал, как трудно бывает в бою говорить начальству правду, как иногда хочется желаемое выдать за действительное. Но если он сам был по отношению к своему начальству честен, точен и правдив, то этого он требовал и от своих подчиненных. Правду, только правду. Точность, только точность. И он решительно восставал и даже презирал тех командиров, которые придерживались иных правил, полагая, что в оценке боя трудно быть сугубо точным и правдивым.
Когда однажды, приехав без предупреждения на боевой участок одной роты, он обнаружил, что истинное положение на этом рубеже расходится с тем, что ему говорил командир, он помрачнел, точно его лично что-то оскорбило. Присматриваясь к этому командиру роты, слушая, как он разговаривает с танкистами, как толкует о противнике, Гусаковский почувствовал в нем какие-то элементы фальши и подлаживания к людям.
На ближайшем командирском совещании он яркими штрихами набросал портрет такого офицера. Он столь живо, в лицах, изобразил эту запечатлевшуюся в его памяти сценку — разбор боя командиром роты, — что когда кончил, раздался дружный, веселый хохот офицеров. Гусаковский чуть сгустил краски и явно шаржировал, показывая командира роты, который, не умея толком охватить суть происшедшего боя, движением рук, залихватски рисовал достигнутую победу: мол, раз, раз — и взяли.
Гусаковский ни разу не назвал злополучного командира роты, ни разу не взглянул в его сторону, но молодому лейтенанту казалось, что все и так знают, в кого именно метит командир бригады. И Гусаковский не удивился, когда на другой день лейтенант пришел и попросил принять его, — командир бригады даже как будто ждал его.
— Срочное? — спросил командир бригады.
— Личное, — сказал лейтенант, хмуро глядя куда-то в сторону.
Полковник попросил его присесть и подождать. И, больше не обращая на него внимания, продолжал заниматься своими делами: делал какие-то пометки на бумагах, отвечал на телефонные звонки и даже затеял весьма длинный разговор с начальником ремонтной базы, тучным инженером с цыганским лицом, который шумно и энергично клялся и давал ласковые обещания в «сжатые сроки» закончить ремонт машин. Лейтенанту казалось, что Гусаковский умышленно заставляет его ждать и нарочно ведет эти длинные разговоры.
— Я вас ждал, — услышал он вдруг голос Гусаковского, приглашавшего его к дощатому столу.
И это еще больше смутило лейтенанта.
«Думает, я пришел к нему с повинной головой», — вздохнул лейтенант. И, сделав над собой усилие, он глухо сказал, что после вчерашнего совещания его авторитет явно поколеблен. Он привстал, волнуясь, но командир бригады жестом заставил его сидеть.
Гусаковский аккуратно расставил фигуры на шахматной доске, как бы намереваясь сыграть с лейтенантом партию. Где-то за селом упала бомба; стены дрогнули, все колыхнулось, задребезжало, одна из шахматных фигур упала наземь. Гусаковский поднял ее, поставил на место и тихо и отчетливо сказал:
— А вы убеждены, что у вас был авторитет? Боюсь, что у вас его не было.
Лицо его побагровело от гнева, но он старался сдержать себя. Молча зашагал, усмехаясь и сердито хмыкая, будто разговаривал сам с собой.
— «Авторитет поколеблен»!.. Я видел, как вы «авторитетно» ведете разбор боя, как вы разговариваете с подчиненными.
Он так грозно подступил к оторопевшему лейтенанту, что тот вынужден был встать и чуть отступить.
— Я не знал, что вы приедете, — оправдывался лейтенант.
— Тем лучше! — воскликнул Гусаковский. — Я имел полное удовольствие лицезреть вас в обычном для вас, будничном стиле. И то, что вы называете авторитетом, имеет очень низкую цену. Это дешевка, если хотите знать. Да, да, дешевка! Отсюда эти срывы, это — простите меня, товарищ гвардии лейтенант, за резкость — подлаживание. Танкисты народ гордый, сильный. С особой косточкой. Но боже упаси вас сложить ручки и молиться на танкиста… Может быть, кое-кому это и понравится, но смею вас уверить, что авторитета этим вы не наживете. Только уроните себя в глазах народа. Вы одного уже захвалили. В ножки ему кланяетесь. И он полагает, что ему все можно, все с него спишется. Как же — ерой! — выкрикнул он и, помолчав, тихим и грустным голосом добавил: — И сотрете в его душе то героическое, то молодое и чистое, что есть у танкиста.
Гусаковский пристально посмотрел на молодого офицера, который, о чем-то задумавшись, смотрел в окно.
