— Что посоветовать вам? — сказал командир бригады. — Одно знаю: будьте жестче, жестче! К себе и к людям. Как бы это сказать… жестче в смысле дисциплины ума и сердца. Очень возможно, что вам и чертей наложат. Но потом все окупится. Да вот хотя бы ваш покорный слуга. Помню, в полку, где я служил, говорили, что и рука у меня жесткая, и то, и сё… А я по сей день письма от народа получаю. Это — самое отрадное.
Командир бригады замолчал, когда в хату вошел начальник штаба.
— Интересная партия? — спросил Воробьев, увидев шахматную доску.
Гусаковский весело подмигнул лейтенанту.
— Сложная! — сказал он. — Оказывается, наш лейтенант уважает комбинационную игру. А я люблю позиционную.
Лейтенант покосился на шахматную доску — фигуры стояли нетронутые.
— Разрешите идти? — спросил он.
Гусаковский проводил его до дверей, потом, глядя ему вслед, проговорил:
— Самолюбия много… Что ж, это хорошо…
Этого лейтенанта он пустил в головном отряде, когда бригаде была поставлена задача с ходу взять Бердичев.
В стужу, в метель танки совершили 150-километровый марш-маневр. Но сразу, с ходу, захватить город не удавалось. Обстановка усложнялась с каждым часом. Бессмысленно было прорывать оборону с востока, как было задумано: иссякали силы, материальные и духовные, легко было погубить технику, потерять людей. И если бы даже удалось достичь победы, действуя в этом варианте, цена победы была бы слишком высокой. Нужно было отвлечься от привычной схемы, найти новое решение в этой сложной, быстро меняющейся боевой обстановке.
Гусаковский был предоставлен самому себе: впервые бригада действовала на таком большом отрыве от корпуса. Он спросил себя: что бы в этом случае сделал командир корпуса, как бы он решил задачу?
И в тот момент, когда казалось, что в результате больших усилий немцам удалось стабилизовать положение и чаша весов вот-вот должна перетянуть на их сторону, именно в этот кризисный час боя Гусаковский совершил маневр, ошеломивший врага своей внезапностью и настойчивостью. Он за ночь повернул батальон Боритько в направлении на юго-восток. И когда Боритько на рассвете ударил на новом направлении и сумел отвлечь на себя силы противника, два других батальона устремились в центре на штурм города. Танки Орехова и Петровского прорвались в город. Орехов дрался в окружении. Подвергая себя смертельной опасности, он вызывал огонь на себя, и танки бригады пробились к Орехову.
Этот искусно проведенный маневр творчески обогатил Гусаковского, подготовил к более смелой по масштабам и размаху операции весной сорок четвертого года. Широкие горизонты весеннего наступления — от Горыни за Днестр — освещались одной мыслью, которая жила в солдатской душе, помогая претерпевать все тяжести мартовского похода: армия ступила на старые знакомые дороги войны, армия устремилась к границам Родины.
Старые рубежи обороны, разбитые, обгорелые танки, обвалившиеся окопы, ржавые колеса взорванных пушек — все эти следы тяжелых боев первого года войны пробуждали в душе грустные, горькие, волнующие воспоминания.
И с той минуты, когда танки бригады, перейдя Горынь, вырвались на простор, для Гусаковского, для всех командиров танков, взводов, рот и батальонов, для тылов, которые двигались по пятам первых эшелонов, стерлись границы дня и ночи. Все двигалось, все стремилось вперед. Земля оттаяла, раскисла. Мартовские туманы ложились на поля, разъедали снег, воздух густо напоен был запахами весны.
На четвертый день наступления Гусаковский со своим штабом сделал привал в одной из деревень, стоявших у дороги. Хаты и клуни были забиты солдатами. Его приютили пехотинцы — они отвели ему угол в своей хате. Гусаковский сбросил стопудовые от налипшей на них грязи сапоги, размотал промокшие портянки. Испытывая огромное наслаждение, босиком прошелся по земляному полу, выстланному соломой. Отстегнул ремень; снимая свитер, он вдруг почувствовал такую тяжесть в плечах, что должен был сделать огромное усилие, чтобы высвободить голову из свитера. И вот так, со свитером, свисавшим с одного плеча, свалился на солому.
Уснул он сразу, как в детстве, подобрав коленки; кто-то накинул на него шинель, кто-то бережно подложил ему под голову свернутую втрое кожанку, кто-то осторожно снял с него свитер…
Спал он дотемна. Его не могли разбудить ни гремевший артиллерийский гром, ни громкие голоса телефонистов, как петухи, оравших в трубки… Разбудила его песня. Смутно, сквозь сон, Гусаковский услышал ее.
Пели за тонкой дощатой перегородкой. Гусаковский, легко ступая, пришел на ту половину хаты, где пели. Там сидели танкисты, много было детей и женщин — молодых и старых. Пела песню пожилая женщина. В смутном свете каганца Гусаковский увидел ее темные, широкие руки, которые она держала, сложив на груди. Она пела чуть приглушенным голосом, но все еще сильным и чистым, точно молодость свою вспоминала, — песню о верной казацкой любви.
