— Стихи развивают мысль, — заметил майор. — Хороший офицер, как известно, должен уметь не только логически мыслить, но и обладать некоторой долей фантазии, хорошей фантазии. Стихи этому способствуют… — И, помолчав, тихо проговорил: — Я ведь в этих местах защищал когда-то маленький узелок дороги. Вы представляете себе, что мы тогда переживали, когда на сознание… да что на сознание… когда на тебя и на твоих соседей справа и слева обрушивался железный каток, каток огня и металла, цель которого смести тебя с лица земли, раздавить физически и морально. Хорошо, что рядом с нами был комиссар Пантелеев, человек большой душевной красоты. Говорят, когда человек воюет, когда на карту поставлена его жизнь, ему вряд ли до рассуждений о будущем. Это не так. Мы на себе испытали старую военную формулу: в бою три четверти нужно отнести к нравственному элементу и одну четверть ко всему остальному. Я до сих пор помню Пантелеева, который, умирая, говорил нам: «Ноги мои разбиты, а то бы я пошел с вами. Но сердцем я все равно пойду с вами». И, умирающий, он показал рукой. И не туда, куда мы шли, отступая, а вперед, на запад…
— Мы не всегда даже можем охватить значение нравственного элемента в бою, — снова заговорил майор, как бы продолжая развивать интересовавшие его мысли. — Да вот, третьего дня в Бужевку входила одна из наших рот. Командир ее, лейтенант… постойте… забыл…
— Савицкий, — напомнил подполковник.
— Вот, вот, Савицкий, — сказал артиллерист. — Он самый. Вид у бойцов был не бог весть какой бравый — последние дни рота из грязи не выходила. Шинели набухли, ноги разъезжаются, люди еле ходят, лошади и те падают. Встретил я роту на подходе к селу, посмотрел на бойцов и встревожился: «Ну, где, думаю, им взять силы выполнить тот приказ, который я сейчас отдам Савицкому?» Подошла рота ближе к селу, втянулась в улицу и — вроде другие люди предо мной. Смотрю — те же бойцы, понимаете, те же бойцы, облепленные грязью, усталые, а в выражении глаз, в развороте плеч появилось что-то новое, веселое. Я не думаю, чтобы Савицкий приказал им принять бодрый вид. Тут другое: ведь на них смотрели сотни глаз простого народа — бабы, мужики, дети, стоявшие за плетнями у хат и впервые за два с половиной года снова увидевшие нашего солдата. И песню бойцы запели, тысячу раз петую: «Идет война народная, священная война!..» И как запели ее, под дождем, так сердце мое и дрогнуло.
«Вот оно, — думал Гусаковский, — все вспоминают что-то свое, наболевшее…» И, тепло простившись с артиллеристом и пехотинцем, он сел в поджидавший его танк.
Днестр танки бригады форсировали близ Устечко. Мутная весенняя вода размыла берега, танки чуть ли не по башню уходили в воду.
Там, за Днестром, лежали знакомые места. Многие из бригады несли когда-то службу в этом зеленом прикарпатском городе, куда сейчас стремительно ворвались танки. Еще шел горячий бой, а ветераны-танкисты кинулись на улицу Зосина Воля и, счастливые, как только могут быть счастливы люди, вернувшиеся на старые рубежи, взволнованно кричали: «Вот наш парк!», «Вот наши казармы!..»
Глубоко за полночь Гусаковский приехал в штаб, наскоро перекусил и, сидя перед окном, заснул. Когда он проснулся, настало утро. Сперва ему показалось, что это Карпатские горы, пронизанные теплыми лучами солнца, вплотную подошли к окну. Он тихонько потянулся вперед, точно боялся спугнуть утреннее видение.
— Сколько я спал? — спросил он.
— Час сорок пять, — отозвался педантичный Воробьев, прихлебывая густой, крепкий чай.
Воробьев подошел, держа на весу карту. Отсвет зари играл на его бледном, усталом лице. Вдвоем они стали изучать обстановку. Обстановка на дуге складывалась в нашу пользу. И то, что свершалось в масштабах целого фронта, когда разрезался и расчленялся фронт немецких войск, это же самое находило свое отражение на карте, рисовавшей бой бригады, которая разрезала и дробила немецкие силы на своем участке.
— Толково! — сказал Гусаковский и, посмеиваясь, прибавил: — Где лаской, где таской, а где прямо в лоб…
Он перенес на свою рабочую карту обстановку боя. От потемневшего, забрызганного грязью листа веяло дыханием весенних наступательных боев. Гусаковский поставил внизу дату, месяц, день, час и, бережно свернув лист, положил его в сумку, где лежала карта сорок первого года.
— История, — сказал он тихо.
— Вы играете в шахматы? — вдруг спросил генерал Катуков.
Гусаковский знал эту манеру командующего армией задавать быстрые и как будто уводящие в сторону вопросы.
Загорелая рука Катукова легла на кодированную карту. Темно-зеленое поле было разбито на клетки — каждый квадрат имел свой условный номер. Стрелы наступления тянулись от исходных позиций, занятых танками, пересекали ничейное поле и устремлялись через вражеские рубежи. С первых километров своего движения стрелы на обоих флангах шли почти параллельно; взломав рубеж немецкой обороны, они расходились далеко в стороны, форсировали Западный Буг и вновь смыкались глубоко в немецком тылу.
