Несмотря на то, что Гусаковский день-деньской без устали работал — вставал с зарей и ложился спать глубокой ночью, он вовсе не казался замученным человеком. Он весь как бы вытянулся, сухие плечи его развернулись, а в глазах играл столь знакомый друзьям огонек грядущей битвы, к которой он готовил себя со всей страстью танкиста. Он вникал во все. Одно дело — с чужих слов знать о противнике, по схеме изучить маршрут танков — и совсем другое — своими глазами увидеть дорогу, речку, пройтись по шестидесятитонному мосту, облазить передний край…
— А понтоны! — кричал он с порога своему начальнику штаба. — Обяжите командиров батальонов связаться с саперами, пусть хорошенько сдружатся, пусть осмотрят понтоны…
Гусаковский обладал большим запасом энергии, сильным и точным воображением. С той минуты, когда из штаба корпуса были получены приказы о подготовке к операции, и до самого наступления он жил этой выпавшей на его долю боевой задачей. До решающего дня было еще много времени, но Гусаковский уже мысленно вел танки в бой, устремлялся к реке, вырывался на западный берег… Его воображение видело операцию в действии. В этой предварительной работе ума, имея перед собой только карту будущего боя, Гусаковский перевоплощался то в командира корпуса, то в командира бригады, батальона, роты. Он каждый час, каждую минуту, каждую секунду наступал, вводил танки в прорыв. То, что шло сверху в виде приказов и схем, являлось для него только точкой опоры.
Он отрепетировал со своими командирами предстоящий бой, продумал все мыслимые варианты. Совещание происходило в школе. Офицеры, точно ученики, сидели за партами.
Он проверял и не раз связь.
— Вы меня слышите? — спрашивал его по радио радист.
Если связь капризничала, Гусаковский насмешливо говорил:
— Я вас вижу, а не слышу…
Дважды в день, на рассвете и перед вечером, Гусаковский шел к пехотинцам на их наблюдательный пункт и часами следил за тем, что творится на переднем крае противника. Немцы нервничали. Они часто открывали огонь, тщетно надеясь вызвать наш ответный. Был отдан приказ: не отвечать.
Однажды, пробираясь по пояс в траве, на НП пришел артиллерист — без шапки, в светлом, выцветшем от дождей и солнца комбинезоне, затянутом «молнией».
— Вот наш «инженер-разрушитель», — сказал пехотный командир, с улыбкой оглядывая стройного русоволосого военного.
В своем рабочем костюме артиллерист действительно напоминал инженера.
Ему предстояла интересная работа: огнем тяжелых орудий разрушить то, что немцы создавали в течение многих месяцев.
Настал наконец день, когда бригада была приведена в боевую готовность. Гусаковский, казалось, осязал невидимые рычаги машины наступления, на которые легли его руки. Все было подготовлено, даже карандаши для работы над картой.
Все созрело к бою, пружина наступления была так туго сжата, что, казалось, коснись ее пальцем, и она со страшной силой рванется вперед. Бригада ждала сигнала к переходу с выжидательных позиций на исходные. Сколько бы эта наступившая пауза ни длилась — час, два, сутки, — все равно она способна измотать человека, все мысли которого направлены на прорыв. Это было самое томительное время.
Вечером, в канун наступления, Гусаковский сидел на порожке крыльца, наслаждаясь тишиной. Над краем соснового бора, зацепившись за темно-зеленые кроны деревьев, догорала багряная полоска зари. Высокий, обрывистый берег, будто живой, звенел бесчисленными ключами, бившими из земных недр.
В сутолоке предбоевой работы Гусаковский как бы выключился из всего, что могло хоть в малой степени отвлечь его мысли и чувства. Теперь он снова возвращался к природе, к тому, что так любил. То, что вчера еще воспринималось им как условное обозначение на карте — рубеж, на котором расположились танки бригады, — сегодня разом ожило в его душе. Другими глазами вглядывался он в цветущее гречишное поле, в синий бор, подступивший к селу, в облачко, бродившее над бором. Он вбирал в себя все очарование июльского вечера — и лес задумчивый, и даже голубое колечко дыма над белой хатой.
Увидев начальника штаба, Гусаковский потянул его за руку и, показывая на облако над бором, с живостью сказал:
— Смотрите скорей, а то оно растает… Видите вон ту седую ветлу? Берите на два пальца правее… Глядите, глядите! Какое розовое! А сейчас голубое — и вот-вот скроется…
Воробьев запавшими от усталости глазами посмотрел на облачко: оно медленно плыло, меняя свои очертания. Обыкновенное облачко. Оно ничуть не взволновало подполковника, который все еще находился в кругу такого множества забот, что ему сейчас не до облачка было. Он присел рядышком и сказал:
— Хороша погодка. Но метеосводки предусматривают дожди…
— Александр Иванович, — сказал Гусаковский, — знаете, о чем я сейчас думал? Вот, думаю я, привыкли мы к тому, что река для нас — водный рубеж, перелески и долы — пересеченная местность, зеленый холм — отметка… Боюсь, разучимся мы ощущать природу. Как вы думаете, а?
