И он смущенно посмотрел на своего начальника штаба: как тот встретит его слова. То ли подполковник не расслышал Гусаковского, то ли был занят своими мыслями, но он озабоченно проговорил:
— Все зависит от пехоты… Если она пробьет нам хотя бы минимальные ворота, мы легко форсируем водную преграду. А там — за Бугом, — мечтательно сказал он, — там мы хозяева.
Гусаковский рассмеялся.
Из-за хаты вышел танкист. Пучком травы он наскоро обмел запыленные сапоги. Потом решительно шагнул вперед и доложил о себе: командир башни пришел из госпиталя, просит разрешения вернуться в свой взвод, на свою машину. На выгоревшей от солнца гимнастерке выделялось пятно, точно от крови.
Гусаковский удивился: как же это он набрел на бригаду, которая в эти дни совершила большой марш в многие сотни километров?
— А я нашел на старой стоянке бригадную указку, — быстро сказал танкист. — По стрелке и пошел… Мы, танкисты, народ чутьистый…
Гусаковский улыбнулся. «Чутьистый…» Да, это верно: нужно обладать хорошим чутьем, чтобы не сбиться с пути и так быстро, по малозаметным следам найти свою бригаду. Каждая бригада имеет свой отличительный знак — указку. Когда бригада в движении, колонновожатые, прокладывая ее путь, засекают на деревьях, наносят на стенах хат заметки, понятные танкистам, ставят на дорогах указки, острые концы которых показывают направление марша. Нужно уметь находить и читать эти отметки, нужно уметь идти по следу бригады. И нужно обладать высоким чувством любви, привязанности к своей бригаде, чтобы разыскать ее на полях войны, чтобы, не долечась, вернуться в строй.
И Гусаковский, задумавшись, пристально вглядывался в обветренное лицо молодого танкиста, точно искал у этого «чутьистого» паренька ответа на свою думу.
Танкист по-своему истолковал молчание командира бригады. Всполошившись, быстро сказал, что он здоров, полностью здоров. И шевельнул рукой, желая показать, что рана зажила и рука в порядке.
— Хоть сейчас в бой, — сказал он робко, все еще побаиваясь, как бы командир бригады не оставил его в резерве.
— Верю, — сказал Гусаковский. — Верю! — повторил он громко и весело.
Собираясь уходить, танкист задел ногой сверток — что-то внутри загудело, будто ветер прошелся по струнам.
Гусаковский полюбопытствовал:
— Что там запело?
— Гитара, — побагровев, сконфуженно сказал танкист.
— Играешь? — спросил Гусаковский.
— Балуюсь, — тоном извинения ответил танкист.
Гусаковскому почему-то не хотелось с ним сразу расстаться.
— А в бою? — спросил он. — Где же ты ее прячешь?.. Во втором эшелоне оставляешь?
— Она всегда с нами, — сказал танкист наивно и гордо. — И в бою с нами… Заворачиваем ее в фанерный лист, хорошо обвязываем, чтобы не растрясло, и кладем на корму между ящиками с боекомплектами. Там она тихонько полеживает. В последнем бою контузию получила — струны лопнули…
И бережно, умело и ласково, точно ребенка, он запеленал свою семиструнную…
«Откуда это берется у нашего брата-танкиста? — спрашивал себя Гусаковский, когда командир башни ушел. — Ведь вот же — много бригад есть в армии, много батальонов, много танков!.. И есть, быть может, на свете и лучшие бригады, а все-таки тянет в свою…»
В ту же ночь бригада вышла на исходные рубежи. Имелось в виду, что танки, сберегая свою силу, войдут в ворота прорыва, раскрытые пехотой, и пробьются в оперативную глубину. Но сопротивление противника было настолько сильно, что приходилось самим «дорывать» и прорывать коридор к Бугу. А тут еще хлынули дожди. Тучи низко плыли над землей. Вся армия с нетерпением ждала прихода новолуния. Люди с тревогой и надеждой всматривались в ночное небо: по народным приметам дожди должны были кончиться с появлением «молодика» — тонкого серпа луны.
Танки, действовавшие на главном направлении, наткнулись на мощное противодействие. И это могло повлиять на весь ход событий, погубить дух боевой операции, в которой стремительный темп движения был ведущей идеей. На этом мрачном фоне, точно искорка, блеснула в армии весть о том, что Гусаковский одним своим батальоном успешно действует на фланге.
Катуков тоже приехал к Гусаковскому. Нельзя сказать, чтобы приезд командующего очень обрадовал командира бригады. Гусаковский не то что испугался высокого начальства, скорее всего он огорчился при мысли, что теперь все свое внимание он должен будет уделить генералу. «Вот уж не вовремя», — потихоньку вздыхал Гусаковский, приводя себя в порядок. И, застегнув воротник гимнастерки, он вдруг почувствовал себя связанным. Он знал: сейчас пойдут расспросы, почему отстаете, и прочее, и прочее, такое знакомое, когда все идет не особенно ладно…
И то, о чем он думал, так отчетливо было выражено на его озабоченном, разгоряченном лице, что Катуков, несмотря на то, что сам был встревожен и озабочен медленным ходом прорыва, весело, от всей души рассмеялся.
— Что же это, Иосиф Ираклиевич, ты встречаешь меня туча тучей?..
