Гусаковский смешался и что-то пробормотал в ответ, ссылаясь на жару. В лесу было душно, тучи то сходились, то расходились, все вокруг затихло и застыло, словно ожидая, что вот-вот хлынет гроза. Низко пригнувшись, Катуков шагнул в палатку. Тут было прохладно. Он спросил вскользь, как будто зная, какой будет ответ: «Ничем не обрадуешь?» — Гусаковский сделал руками такое движение, точно хотел сказать: и рад бы, дескать…
— А Иванов? — спросил Катуков, зная, что танки капитана Иванова имеют небольшой успех.
— Стучится!.. — сказал Гусаковский.
Гусаковский не любил отпускать авансы, выдавать желаемое за свершенное. Он прекрасно знал, как дорого приходится потом расплачиваться, если обстановка круто меняется.
— Работайте, работайте! — командующий жестом остановил командира бригады, давая понять: «Прошу вас, не обращайте на меня внимания, делайте свое дело».
Гусаковский всполошился. «Зачем командующий прибыл в мою бригаду? — спрашивал он себя. — Ведь я только обеспечиваю фланг корпуса, а на главном направлении идут другие бригады». Он знал, что сосед справа замедлил темп движения, топчется на месте. Этому соседу были приданы дивизион самоходок, инженерные средства и дивизион гвардейских минометов, и на него в корпусе и армии возлагали большие надежды, поставив в центре ударного кулака. Но вот так уж вышло, что первый успех наметился в бригаде Гусаковского. Его танки шли на заходящем крыле наступающей армии; он сумел использовать заминку в центре, куда противник бросил большие силы, и одним батальоном вырвался вперед. Это был всего лишь росток обозначившегося успеха, и его могли затоптать и уничтожить. Но этот же росток, если сберечь и развить его, мог стать решающим звеном всеобщего успеха.
Катуков приехал к Гусаковскому с одной целью: он лично хотел убедиться, что тот росток успеха, который на данном участке наметился, существовал в действительности. Он уселся в уголке на свежесколоченной сосновой скамье. Тонкий смолистый запах шел от грубо отесанных бревен, подпиравших зеленый шатер палатки, от густых ветвей хвои, накиданных на землю.
Первые минуты Гусаковский чувствовал себя как бы связанным. Сам того не замечая, он разговаривал с начальником штаба по радио и с командирами батальонов полушепотом, сдавленным голосом. Иногда, забывшись и чуть повышая свой голос, он вдруг вспоминал о Катукове и искоса посматривал в дальний угол палатки. Катуков сидел молча, откинув свою большую голову и опираясь о шершавое бревно. Он внимательно, безотрывно смотрел на белый столбик света, падавший откуда-то сверху и будто подпиравший темно-зеленую палатку. Он не нарушал течения той рабочей жизни, которая шла своей обычной колеей в этой палатке, не вмешивался в приказы, которые отдавал командир бригады. И вместе с тем все происходившее вокруг он воспринимал остро и глубоко. Ничто не ускользнуло от его внимания: и те усилия, которые прилагал Гусаковский, чтобы батальон Иванова и пехота Усанова смелее прорывались вперед, и ту борьбу, которую пришлось командиру бригады выдержать, отбивая шедшие отовсюду настойчивые просьбы о подкреплениях.
И Катуков мысленно одобрял его. Он поднялся со скамьи и, сутуля плечи, чтобы не задеть свода палатки, осторожно зашагал вдоль правой свободной стенки. Изредка он подходил к столу и заглядывал из-за плеча полковника на рабочую карту боя. К этому времени Гусаковский уже настолько освоился, что ему даже было приятно, что командующий армией находится не у соседа справа, а здесь, на КП его бригады.
— Иванов! — громким шепотом говорил он по телефону с комбатом, всячески стараясь, чтобы командующий не слышал его. — Слушай, Иванов! — сдавленным голосом шептал он. — Высотку, высотку 126,9 быстрей бери. Ясно?.. Первый заинтересовался. Ясно? Первый!.. — многозначительно говорил он, давая понять, что первый, то есть командующий армией, следит за его действиями. И еще другим голосом, свирепым и одновременно ласковым, он крикнул ему: — Коробки береги, коробки!
Он избегал говорить такие часто срывающиеся в пылу боя слова: «любой ценой». Ну нет… «Любой ценой» — это его не устраивало. Он знал, что там, за Бугом, предстоят большие бои, и если здесь, при прорыве, растратить всю накопленную энергию, то, выдохнувшись, бригада потеряет свою ударную силу. И это же, но в еще большей степени, тревожило и занимало генерала: как скорее прорваться и сохранить силы армии. В его руках как бы имелся могучий молот прорыва — масса танков, артиллерии, мотопехоты. Искусство состояло в том, чтобы умело «сыграть» этим молотом, правильно направить удар, не распыляя сил и средств. Иногда нужен могучий удар молотом, а иногда и ключика достаточно, чтобы вскрыть и взломать вражескую оборону.
Катукова вызвали на провод из штаба фронта. Он притянул к себе карту и коротко доложил обстановку. По тону его голоса и по тому, как он, словно оправдываясь, разъяснял причины медленного продвижения, Гусаковский понял: на проводе, по-видимому, командующий фронтом.
