Гусаковский это прекрасно понимал. Его командирский танк шел в головном отряде. Фланги бригады были открытые. По звукам артиллерийской стрельбы, отчетливо доносившейся с востока, Гусаковский понял, что за спиной бригады идет бой. Ни штаб корпуса, ни штаб армии ни разу не потревожили Гусаковского. И внутренне он оценил это. Ему как бы говорили: «О нас не беспокойтесь, смелее двигайтесь вперед. Помните — вы решаете судьбу операции!»
Он выбросил вперед стрелковый батальон и саперов. Отмечая у себя на карте пункты, которые ему по радио называл комбат Юдин, он вполголоса одобрительно говорил:
— Есть, есть, есть…
Но одно дело чувствовать обстановку по карте и совсем другое — видеть все собственными глазами.
— Я скоро буду у вас, — сказал он Юдину. И, сделав паузу, спросил, подчеркивая каждое слово: — Где вы будете?
Юдин не сразу ответил. Нужно было взвесить каждое слово, прежде чем сказать: «На западном берегу Вислы». И когда это было сказано, полковник удовлетворенно проговорил:
— Хорошо. Действуйте.
В двадцать один час бригада вошла в селение. До Вислы оставался один километр.
В первую лодку сели старшина Голомзик, парторг Тимошенко и три бойца-автоматчика. Густой туман низко стлался над сонной рекой. Во вторую лодку сели офицеры Юдин и Соколов с радиостанцией. Тот крошечный пятачок земли, который они отвоевали на западном берегу Вислы, был первой пядью будущего плацдарма.
Гусаковский был намерен тотчас же поехать к Висле, откуда доносился шум боя. Один из штабных офицеров заметил, что нужно выждать — обстановка вот-вот выяснится…
Командир бригады улыбнулся. К Висле! Ему было важно лично убедиться в том, что пехота прочно зацепилась за краешек земли на западном берегу.
Он увидел Вислу в час заката, когда в небе на разных высотах с молниеносной быстротой вспыхивали разрывы зенитных снарядов, немецкие самолеты с угрожающим ревом пикировали на дороги, на охваченную огнями реку, на утлые челны, паромы, стремясь запугать, деморализовать, взорвать и утопить в быстрых водах ту страшную для немцев силу русского удара, которая с непостижимой энергией росла и ширилась на западном берегу.
И окончательно Гусаковский убедился в том, что дела идут хорошо, увидев на берегу в самый разгар переправочных работ грузовик полевой почты и батальонную кухню. Это служило хорошим признаком боевого духа танкистов и пехоты. Начали «обживать» плацдарм за Вислой!
Точно муравьи, возились пехотинцы у реки. Бойцы вытаскивали на руках увязающие в песке пушки, повозки, машины с боеприпасами. Висла была заполнена людьми, плывущими на бревнах, досках, бочках, складных лодках, натянутых на колья плащ-палатках. Люди повисали на сваях, цеплялись за бревна, отдышавшись немного, плыли дальше.
Обозники выпрягали коней и гнали их вплавь через реку. Кони, выбравшись на песок, подолгу стояли, шатаясь от усталости, не в силах унять дрожь в ногах и сдвинуться с места. Солдаты сколачивали плоты, устанавливая на них тяжелые пушки, и осторожно спускали на воду.
К ночи моторки перебросили через реку первые десять танков. Они выбрались на песок и, облепленные пехотинцами, стали разворачиваться к бою.
В густом лесу расположился командный пункт армии. Это был третий по счету КП. Первые два обстреливались немецкой артиллерией. На новом КП вначале было сравнительно тихо.
Всю ночь над лесом по одному и тому же курсу шли немецкие самолеты. С переправ доносились глухие взрывы, земля как бы оседала под ногами. В лесу было сыро, ночная мгла застилала деревья. Приглушенные орудийные залпы раскатывались по реке. Это пехота и танки вели бой за Сандомир.
Катуков развернул чеховский томик. Сняв нагар со свечи и откинувшись на спинку раскладного стула, он, казалось, весь ушел в книгу.
Ночь была бессонная. Катуков пошел в угол палатки, туда, где стояли аппараты, переговорил с соседом — пехотным генералом — и условился с ним об усилении концентрических ударов вокруг сандомирской группировки немцев. Потом вернулся к столу и бережно положил на край карты раскрытый томик Чехова. Больше он к нему в эту ночь не возвращался.
Танковые части, сжатые тесными рамками плацдарма, вели тяжкие бои за каждый вершок земли, удерживая и расширяя отвоеванное. Тяжело ранен был командир бригады Бабаджаньян, туго приходилось Темнику, четвертую контратаку отбивал Гусаковский. И, глядя на Катукова, я понял: о чем бы он ни говорил, чтобы он ни делал, — мыслями, душой он был в эти минуты с Гусаковским.
Из бригады радировали: Гусаковский отбил контратаку противника.
— Что дорого в Гусаковском, — оживившись, сказал Катуков, — дорого его упорство, я бы сказал — железное упрямство!, Другой шумит, пыхтит, рычит, — такого слышишь за версту… А этот — с характером, к цели идет с умом, с душой!
Искусство танкового боя Гусаковский, по словам командующего, воспринимал как искусство маневра, молниеносных решений и изощренной военной хитрости.
— Вот он весь тут! — генерал ласково коснулся карты, запечатлевшей смелый и решительный бросок бригады к Висле. Маневр этот был своеобразным эскизом к портрету гвардии полковника Гусаковского.
