На Горе, около самого собора, высился составленный из коротких брёвен костёр – янтарно желтели смолистые еловые сколы, белели берёзы, золотисто кудрявилась береста в основании вокруг тяжёлой дубовой колоды.
Два воя установили в углублении колоды короткое заострённое бревно – сухой сосновый кол, прижали его сверху. Верёвка обвила кол, вои вытянули её в длину, ухватились за противоположные концы. Но тянуть не спешили.
Первый огонь в году, новый огонь, должен возжигать князь. Всеслав был далеко, в Киеве, но у полочан сейчас есть и другой князь, сын Всеслава, Святослав. Мальчишка степенно (хотя рот его то и дело норовил разъехаться до ушей в довольной улыбке) подошёл, взялся за верёвку.
– Гаси огни! – крикнул он звонко.
И по всему граду тут же словно волна прокатилась – гасли огни в печах и на светцах. За несколько мгновений Полоцк погрузился во тьму. Князь Святослав весело улыбнулся и снова крикнул:
– Давай! – и сам потянул рукой за верёвку. Первым.
Вои взялись дружно.
Верёд – назад!
И ещё раз – вперёд – назад.
Прадедовским, пращуровским действом – трением. Вои самозабвенно рвали верёвки, вращали в гнезде сосновый кол.
Быстрее.
Ещё быстрее!
Трущийся кол задымился, скорчило от жара золотисто-белый завиток бересты. Ещё немного – и среди бересты мелькнули рыжие язычки огня, охватили кол. Огонь пополз вверх, с треском объял и кол, и дубовую колоду, и сложенный из брёвен костёр, рвался в тёмное звёздное небо крупными искрами. Снег под костром шипел и медленно плавился, пляшущее пламя бросало отблески на лица людей, на стены Детинца и собора.
Со всего города к священному костру спешили хозяева домов – прихватить разожжённый княжеской рукой первый в этом году огонь и принести его домой – принести домой благо, волю богов.
Протопоп Анфимий опёрся на посох и смотрел на огонь с паперти собора, скривившись от бессилия и отчаяния. О, он отлично знал, почему полочане затеяли очередное бесовское игрище, всеконечно губя свои души, прямо около Святой Софии – то ещё одна сугубая обида и заушение именно ему, Анфимию. От неё, язычницы, ведалицы-бесовки! – иными словами княгиню про себя Анфимий и назвать не мог. И от отродья сатанинского, от язычников-полочан, вестимо. Но в первую голову – именно от неё. Анфимий ещё раз с неприязнью покосился на огонь костра, пробормотал что-то самому ему неразборчивое, сплюнул в сторону огня и шаркающей походкой ушёл внутрь пустого собора. Крещенская служба отгремела ещё днём, в соборе было тихо и гулко – и протопоп мог бы поклясться, на Священном писании присягнуть, что самое меньшее половина из тех, кто был днём у обедни, сейчас с хохотом вокруг костра свои бесовские игрища правит.
А у костра и впрямь было весело. Молодёжь собиралась кучками – колядовать, задорно и задиристо поглядывали друг на друга – не перебили бы друг у друга места для колядок. Заливисто хохотали девки, кое-где уже заводили песню, глотнув мёда или пива из прихваченного из дому жбана.
И только Гордяне было невесело. Она уже побыла у костра, помянула тех, кто незримо стоял за спиной у всех, тех, кто давным-давно ушли в вырий и кому сегодня будет оставлена на столе кутья и ложка. А слеза всё ещё стояла в уголке глаза, туманила, мешала видеть пляшущий огонь.
Рядом оказалась княгиня – весёлая, разрумянившаяся, запыхавшаяся. Святочные, колядовские дни и ночи – время особое, тут дружине русальской не попадайся – будь ты хоть боярыня, хоть сама княгиня – не посмотрят, вываляют в снегу. Бранемиру Глебовну пока что не вываляли, а только пора было ворочаться в терем. Вестимо, князья первыми должны быть во всём, и в обрядах, и в бесчинствах. Говорят, когда-то так и было, и русальскую дружину князь возглавлял, и он же первым тащил на кровлю стаи украденные со двора какого-нибудь градского сани, и в числе первых сооружал из снежных комьев у ворот какой-нибудь чрезмерно гордой боярышни мужика с огромным воистину волотовым удом. Давно миновали те времена. Теперь гораздо более приличным считалось для князя и княгини дать начало Колядам, возжечь новый огонь, а после удалиться на пир с дружиной, в княжий терем. Ну и ряженых колядовщиков в княжий терем, вестимо, всегда пустят, и угостят на славу. Конечно, тех, кто родом пригож перед князьями рядиться. Вот и теперь, и Бранемире Глебовне, и княжичу (князю!) Святославу было уже пора уходить в Детинец к дружине.
Княгиня весело толкнула Гордяну в плечо:
– Не печалься, Гордяно! – обняла её за плечи. – Год новый наступил, огонь новый зажгли – всё иначе теперь будет! Всё!
Сама-то в то веришь ли, княгиня? – сварливо подумала Гордяна про себя. Не подумала даже – тенью где-то в глубине пронеслось. Тряхнула головой.
– Идём в терем, Гордяно, – княгиня тянула её за руку. – А то хочешь, вон – с молодняком погуляй, поколядуй. Найдётся кому тебя в суматохе оберечь, – Бранемира весело подмигнула девушке, покосилась на стоящего неподалёку мрачного Огуру.
Гордяна опустила голову.
