Она сама толком не знала, чего хочет. Лесовичка по-прежнему ощущала себя отрезанным ломтем повсюду. Раньше, в роду, она была первой песенницей и первой заводилой всех игр. А иначе и быть не может – староста в роду, что князь в городу, а дочка старосты и должна в роду быть первой во всех делах молодняка.
А ныне что?
От рода она отверглась, или сам род от неё отвергся, теперь уже и не поймёшь как там дело сладилось-то. В городе ни к кому толком не пристала, опричь княгини и её двора, но и там была чужачкой: княгинин двор – это девушки и матери из знатных городовых семей, боярская кровь, потомки основателей Полоцка. Среди них Гордяна была чужой даже невзирая на свой род, на то, что она в своём роду была самой знатной – а всё равно градские девушки глядели на неё, как на лисунку или шишигу. Вот и сейчас глядят на неё с открытой насмешкой и недоброй ревностью – привадила княгиня шишигу болотную, журавицу. Ну и что, что она княгиню от «мстиславичей» спасла? Не тащить же её теперь за собой в Полоцк, им, родовитым боярышням в укоризну. Они бы тоже спасли, кабы довелось, и не их вина, что случая не было. Спеси городовым не занимать, – злобно думала иной раз Гордяна.
Но дело было и не только в спеси.
Человек, оторванный от рода, отрезанный от пращуров и лишенный защиты родовых оберегов – открыт перед всеми: перед злым человеком и нечистью, перед нелюдью и нежитью, перед злыми духами, перед лихоманками и лихорадками. Перед неудачей.
А девушка, незамужняя – вдвойне.
Отважится ли хоть кто-нибудь такую девушку хоть за руку взять? Не говоря уж о том, чтобы замуж позвать?
Надежды на то, что она сможет когда-нибудь таки стать хоть меньшицей за Несмеяном, растаяли ещё осенью, во время поездки в Мядель. Тогда Гордяна разорвала последние связи с прежнею жизнью. Отверглась от рода, сожгла приворотное зелье, а значит отказалась от Несмеяна и прежних надежд, постаралась забыть о своём письме, отправленном Несмеяну с его сыном.
Надо было налаживать жизнь заново.
Огура стоял чуть в стороне и от княгини с её сенными девушками и старательно делал вид, что смотрит на собравшуюся неподалёку кучку молодняка. Хотя краем глаза отлично всё видел, а краем уха – слышал.
Скрипел зубами. Скрипел зубами от обиды за Гордяну.
Эта девушка ему нравилась. Жила бы она в роду каком, давным-давно посватался бы уже Огура – его собственный род был достаточно хорош для любой из полоцких боярышень и для любой из родовых знатных девушек полоцкой земли. Огуровы родичи выводили себя, перечисляя на долгих вечерних родовых посиделках чуть ли не от самого Боя, праотца всего кривского племени, и даже передавали негромко, будто и их права на престол полоцкий едва ли не столь же весомы как права самого Всеслава Брячиславича. Мешало только «едва ли» да ещё одно – давным-давно прошли времена потомков Боя, и уже сто лет как прямые отпрыски этого рода исчезли, а их место на полоцком престоле заняли Рогволодичи. А со стороны Рогволодичей права Всеслава на престол были выше чем у кого-либо из рода Огуры. Если бы Рогволодичи исчезли куда, другое дело, но и то – тут ещё как кияне посмотрят. Допустит ли старший на Руси город, чтобы в Полоцке уселся кто-то посторонний, не и из их, киевского княжьего рода? Владимир Святославич в своё время, по мнению многих вятших киян дал промашку, дозволив сесть на полоцкий престол Изяславу, сыну Рогнеды. Потому и не было надежды уже в Огурином роду. Потому и звались мужчины этого рода уже почти семь десятков лет, второе поколение, не княжьими именами, а обычными назвищами, из тех, что боярские роды своим дают, что и в купеческом роду встретить можно. В знатных родах имя дают так, чтобы оно влияло на человека. Назови человека Велемыслом, Мстиславом или Ярополком, так ему стыдно будет, если имени своему не будет соответствовать. Будет стремиться стать другим, чтобы быть достойным имени. У простонародья же иначе – там смотрят, каков человек, тогда и дают имя – назвище по норову, по внешности, по ухваткам каким: Несмеян, Нерадец или Бажен. Не надо себя за волосы к богам тащить, чтоб на имя своё равняться, оно и так тебе подходит.
И всё равно, давно бы уже посватался Огура в Гордянин род, кабы… кабы не изгойство её! И дело даже не в том, что чуры не помнят девку, извергнутую из рода, и не в том, что любая лихоманка или упырь могут привязаться к ней, не защищённой оберегами. Как и всякий вой, в мече которого – Перунова сила, Огура не верил ни в сон, ни в чох, ни в вороний грай и не боялся никакой нечисти или ещё чего подобного. Опричь своих, войских недобрых примет, вестимо. Но те не нечисть посылает, а Перун сам да доля войская. Да и придёт в его род, и обереги будут, и чуры признают. Дело было в другом. Совсем в другом.
Живи Гордяна в роду, её своевольство никто бы долго терпеть не стал. Да и так не стал уж, как ясно стало в прошлом году, когда силой посватать её хотели. А княгиня её любит, раз Гордяна её спасла, и принуждать не станет. Вот и стоит девка ни там, ни сям, и сама не знает чего хочет – это Огуре было как раз очевидно.
