Несмеяна же Огура иной раз просто ненавидел. Ненавидел за всё. И за то, что тот тоже рода ненамного ниже Огуриного, и в роду Несмеяновом помнят предка, одного из тех, что с Боем вместе основывали город на Полоте. И за то, что родился тот Несмеян в один день с Всеславом Брячиславичем, и был приближен к князю. И за то, что взял Несмеян в бою на Шелони три года тому в полон новогородского боярича Лютогостя. И за то, что в освобождении из киевского поруба самого князя Всеслава немалая заслуга – Несмеянова… Но главное за что ненавидел Несмеяна Огура – за то, что задурил гридень голову девке волей Лады, да жребием купальским… В жребий тот Огура не верил ни на полногтя. Небось сам Несмеян окрутил девку, да потом и бросил, жены убоясь. А она, Гордяна, теперь на него, Огуру, смотреть не хочет вовсе. Потому и ненавидел. А вся остальная ревность к Несмеяновым заслугам – она из той ненависти к удачливому в любви сопернику.
Иногда Огура понимал всё это сам. Ему становилось стыдно, он уже готов был признать храбрость рыжего гридня. Но тут ему на глаза снова попадалась Гордяна – и опять. В эти мгновения он Несмеяна готов был зарубить. Без всяких поединков обойтись.
Внизу, в гриднице, шумели мужские голоса – вои пировали. Всё в этот Корочун в Полоцке было не так, как должно было быть – вместо могучего князя, вождя многочисленных полков и властелина земель на княжьем месте, на резном дубовом престоле сидели его жена и сын.
Сенным девушкам на этот пир доступа не было – незачем. Да и не было ныне у княгини Бранемиры Глебовны сенных девушек опричь Гордяны – все разбежались по городу на всю ночь – колядовать. Гордяна же так и не пошла – невелика радость всё время ловить на себе неприязненные взгляды полоцких боярышень да постоянно ждать от них какой-нибудь «невинной» шалости вроде подножки на ледяном склоне горы. А то оставят одну во дворе нелюдимых хозяев (были и такие в Полоцке, что даже и в Корочун не отворят ворот русальской дружине), одну со сворой злых псов – объясняй этим клыкастым потом, что ты только поколядовать зашла.
Гордяна сидела одна-одинёшенька в верхнем покое – нарочно для неё рядом с горницей княгини была выгорожена небольшая клетушка, где она могла переночевать, переодеться, прибрать волосы в стороне от чужих глаз. И одновременно в любое мгновение могла услышать зов княгини, если ей что-то будет нужно. Ещё один повод для косых взглядов со стороны полоцких боярышень на наглую лесовичку.
Гордяна горько усмехнулась. В Мяделе на неё смотрели косо из-за того, что Лада указала ей на Несмеяна и она отвергла жениха. На Чёрном Камне на неё зверем глядела Купава – тоже из-за Несмеяна. Сейчас на неё косятся из-за её дружбы с княгиней. Кажется, это не закончится никогда.
Впрочем, один способ это закончить у неё всё-таки есть. Но для этого ей надо забыть и про указание Лады, и про Несмеяна, который сейчас невестимо где на юге, то ль в Киеве, то ль в Чернигове, то ль вовсе в Тьмуторокани где-нибудь.
Гордяна опять усмехнулась. Отпила пива из высокой чаши, полюбовалась на давленый рисунок по краю. Стол был накрыт и у неё – пироги с зайчатиной и вязигой, копчёная утка, каша сорочинского пшена, сладкий овсяный кисель с молоком, янтарная уха стыла в глубокой глиняной латке. И всё казалось пресным в одиночестве.
В клетушке было полутемно, только тлели в светцах две лучины, зажжённые от нового огня. Гордяна сидела на широкой лавке, сдвинув в сторону расстеленные козьи шкуры и тяжёлую медведину, которой она укрывалась на ночь – невзирая на то, что в её клетушку выходила одним боком тяжёлая теремная печь, всё равно ночами иногда было слишком холодно.
Особенно в одиночестве.
Гордяна медленно, словно не понимая сама, что делает, неуверенно встала. Подошла к тяжёлой дубовой укладке с приданым. Приданое, наготовленное ей за долгие годы девичества с тех пор, как уронила первую кровь и до того несчастливого дня, когда к ним в вёску принесло «мстиславичей» с Корнилой, осталось где-то там, в Мяделе, и то ли сгинуло вместях с отцовским домом, то ли сестрицы да двоюродницы расхватали для себя. А и пусть. В этой же укладке лежали больше-то подарки княгини. Их было намного меньше, чем того приданого, которое она когда-то наготовила сама, но они были намного богаче.
Впрочем, на это Гордяна мало внимания обращала.
Лесовичка подняла крышку укладки. Нужное лежало почти на самом верху – замшевый мешочек с урманскими рунами, вырезанными из рыбьего зуба – тоже подарок, только уже не княгини, а Летавы, невестимо как ей доставшийся. Видно, что-то разглядела в упрямой лесовичке ведунья, раз подарила ей руны. И пользоваться научила. Другие сенные девки хмыкали, что, мол, руны чужие, не кривские и не варяжьи даже, чужими богами освящены, что толку будет с такого гадания. Гордяна же верила – знаки не только с волей богов связаны, знаки – это воля самого предвечного закона жизни, которому даже и сами боги подчиняются, что урманские, что словенские.
