Захлопнула крышку укладки, бросила мешочек на стол – тускло блеснули в свете лучин вышитые бисером на замше руны. Выдернула из ножен на поясе нож, и, поколебавшись несколько мгновений, решительно полоснула себя по краю ладони. Неглубоко. Только чтоб крови добыть. Поднесла руку к светцу. Огонь зашипел, жадно пожирая капающую кровь, в клетушке дымно и тошнотно завоняло. Гордяна отняла руку от огня и сноровисто перетянула её заранее запасённым лоскутом белой ткани. Заговаривать не стала – уймётся и так, неглубоко порезала.
Другой жертвы, опричь собственной крови, у неё не было. В колядную ночь, в ночь Корочуна преграды истончаются и без того, отворяются Ворота на Ту сторону, в мир Нави и в мир богов, потому и гадают издревле девушки именно в это время – воля богов и предвечный мировой закон укажут верное решение. А человеческая жертвенная кровь должна была отворить эти ворота ещё шире, сделать гадание ещё более верным. Теперь Гордяна ощутимо чувствовала, как колышется вокруг неё предвечный мир богов.
Распустила завязку мешка, вытащила из него браное холщовое полотно, расстелила поверх скатерти. Рассыпала руны, перевернула знаками вниз, перемешала. Здоровой рукой Гордяна повела над разложенными рунами, закрыв глаза, и всё равно видя, как в дымноватом, колышущемся воздухе клетушки проступает озабоченное женское лицо. Помоги, Мати-Макоше, подскажи, что делать! Руку вдруг ощутимо кольнуло теплом, Гордяна ухватила руну, перевернула.
Уруз!
Перевёрнутая.
Боишься трудностей, лесовичка? Воля ослабела? Можешь всё упустить? Или хочешь на кого-то всё возложить? На кого? На Несмеяна? Или… на Огуру?
Как обычно и бывает, руна принесла больше вопросов чем ответов. Гордяна закусила губу. Сильнее! Боль отрезвила, прояснила сознание. Ещё разок?
Гордяна снова зажмурилась, повела рукой над разложенными рунами, снова почуяв тепло, взяла вторую руну.
Гебо!
Гордяна даже выронила руну и отдёрнула руку.
Гебо вместе с перевёрнутой Уруз – уступить, значит, породить ещё больше бед!
Гордяна бессильно уронила руки на стол, несколько мгновений сидела над разложенными рунами, закрыв глаза. Слёзы катились по щекам.
А, будь что будет!
Лесовичка решительным движением смешала руны, смела их со стола в мешок, рывком затянула завязки, отшвырнула мешок на укладку. Встала и поворотилась к двери.
Огура вышел из гридницы, мало не саданув дверью в сердцах. Вои гоготали вслед – не над ним гоготали, но ему было уже всё равно. В сенях он остановился, прислонился к стене, унимая колотящееся сердце.
Завтра!
Завтра он отсюда уедет. Наплевать на службу, наплевать на всё! Он поедет в Киев, в Чернигов, в Тьмуторокань, в Хорезм, к упырю на рога, найдёт того Несмеяна и перережет ему глотку. Чтобы ей больше не на что было надеяться и нечего ждать!
Огура перевёл дух и вдруг услышал, как его шёпотом окликает кто-то. Кто-то сверху.
Гордяна!
Огура поднял голову. Гордяна стояла на верхней ступени лестницы, ведущей в верхнюю горницу в покои княгини и князя. Они встретились взглядами, и девушка сделал зовущий жест рукой.
Огура задохнулся, не веря своим глазам, в висках застучало, на мягких, непослушных ногах он сделал несколько шагов к лестнице. Гордяна повторила жест, позвала его снова, и, поворотясь, скрылась в своей клетушке, оставив дверь отворённой.
Всё так же медленно передвигая непослушные ноги, Огура поднялся наверх и остановился на пороге. Голова, и без того отягощённая мёдом и пивом, была словно в тумане.
– Гордяно…
Гордяна стояла посреди клетушки, между укладкой и лавкой, застелённой козьими шкурами. Она медленно потянула завязку, и шитый пояс упал на пол. Гордяна переступила через него, и Огура двинулся навстречь.
– Я устала ждать, Огура, – свистящим шёпотом сказала она, вскидывая руки ему на шею. – Возьми меня, воин…
Огура только молча припал к губам девушки, а его руки поползли вверх, сминая тонкое полотно платья. Толкнул ногой дверь, захлопывая её за собой, подхватил Гордяну на руки, замирая от нежности (внутренне подивился ещё – и чего это со мной такое, вроде и не мальчишка уже), а потом их обоих захлестнула стремительная волна страсти. Опомнились оба от громкого крика Гордяны, выгнувшейся на лавке, и мало не звериного рычания Огуры. Замерли на миг – и бессильно упали на лавку, тяжело дыша.
Гордяна провела по щеке Огуры мягкими до безволия потными пальчиками, коснулась губами уха. Он прерывисто вздохнул, поворотился к ней, поцеловал в щёку, мокрую от слёз.
– Не жалеешь? – спросил тихо.
Гордяна покачала головой, забросила руку ему на шею, погладила бритый затылок.
– Нет. Пусть всё идёт как идёт.
Снег упруго скрипел под толстыми подошвами княжьих сапог, словно приговаривал: «Скорей! Скорей!». Хотя спешить было вроде бы и некуда – редкий в княжьей жизни случай.
