Переход терема был густо усыпан снегом, и Мономах про себя отметил – не забыть указать тиуну на нерадивость челяди, не убравшей снег вовремя. Отметил, чтобы тут же забыть об этом. На время забыть. Даже и в свои пятнадцать лет сын переяславского князя отлично понимал, что твои указания – ничто, если ты не проверишь вовремя их исполнение, и что никогда не стоит забывать о мелочах, что в княжьей жизни не бывает мелочей. Что князь – всегда пример для своих подданных.
На ходу Мономах лёгким движением руки смахнул с балясника горсть снега, мял в пальцах, уплотняя в тугой комок, словно собирался как в детстве, играть в снежки. А чего ж... иной раз подмывало и забыть про своё княжье достоинство. Но не получалось. Все время помнилось.
Князь остановился у края гульбища, оперся локтем на балясник, продолжая крутить в руке уже заледенелый снежок и не чувствуя, как мерзнет рука. Слуга безмолвно застыл сзади, готовый в любое мгновение протянуть князю вышитую рукавичку ярко-зеленого сукна, опушенную куньим мехом. А Мономах задумчиво смотрел с гульбища вниз, на торговую площадь, широким разливом стекающую к каменистом берегу озёра Неро.
На площади веселится народ.
Звенели песни, слышались крики. Пятеро ряженых тащили на веревке медведя, тот лениво упирался и тупо крутил косматой башкой – зверю хотелось спать, как спят зимой все добропорядочные медведи. Но тут уж ничего не попишешь – попал в лапы к поводырю, так и зимой не поспишь. Наперерез им ещё одна толпа ряженых волокла напряженного в вывернутые наизнанку одежды «покойника» с выставленным напоказ деревянным удом, хватала и валяла встречных и поперечных в снегу. Столкнулись у самого крыльца княжьего терема, и князю пришлось перегнуться через балясник, чтобы рассмотреть, что будет дальше. Те, что тащили «покойника», весело навалились на поводыря, норовя отнять веревку и утащить медведя (опасная забава, если как следует подумать, да вот только кто ж в Коляды думает?), а самого поводыря вывалять в сугробе. Но тот и сам оказался не промах, и сумел заголить одну за другой сразу двух баб, оказавшихся переодетыми мужиками, остальные вцепились в него с ещё большим веселым остервенением. И тут уши заложило от гулкого недовольного медвежьего рявка, ряженые шарахнулись в стороны, с хохотом и визгом повалились в снег, рассыпавшись, как рюхи, а «покойник», внезапно оказавшийся живым, улепетывал к другому краю площади. Вставшего на дыбы медведя поводырь гладил по морде дрожащей рукой:
– Ну будет, Топтыжка, будет... они пошутили, они не будут больше...
Мономах рассмеялся, коротким движением руки метко залепил поводырю в спину снежком и пронзительно свистнул. Медведь снова недовольно рявкнул, поводырь и остальные ряженые задрали головы и смолкли, увидев молодого князя.
– Ступайте к воротам! – крикнул Владимир Всеволодич звонко. – Я прикажу, чтобы вас пропустили на княжье угощение.
Ряженые обрадованно припустили к отверстым створам ворот княжьего двора.
За спиной князя послышался сдавленный смешок, и Мономах оборотился, как ужаленный. В вечернем сумраке высился полоцкий гридень Несмеян Рыжий – посол Всеслава. Хотя теперь правильнее было бы сказать «великого киевского князя Всеслава Брячиславича», но Мономах не смог бы заставить себя сказать такое ни мысленно, ни вслух. Про Несмеяна он уже слышал и раньше – доходили слухи о том, что есть при полоцком князе гридень, который с Всеславом в один день родился. И в бою при Шелони два года тому взял в плен сына новогородского тысяцкого, молодого боярина Лютогостя. И в Киеве в головах у заговорщиков ходил вместе с Колютой-гриднем. Они чуть ли не вдвоём Всеслава из поруба вытащили и на великий стол усадили. Впору гордиться юному залесскому князю, что к нему такого знатного человека прислали.
Послом.
Владимир Всеволодич досадливо прикусил губу, но тут же отпустил – непристойно князя выказывать досаду внешне. Невольно хотелось заорать и даже затопать ногами на стражу и челядь, что пропустила назойливого гостя. Хотя что гневаться – никто не может запретить гостю ходить по княжьему теорему, хотя бы это был и терем самого великого князя киевского. Разве что в изложню не впустят.
Несмеян жил в терему Владимира Всеволодича уже третий день, дожидаясь приёма, а князь все отговаривался близостью праздника, в который будто бы невместно решать важные дела. На самом же деле просто тянул время, откладывая неприятную встречу. И каждый день терзался, пытаясь понять – для чего Всеслав прислал Несмеяна именно в Залесье. Не в Чернигов, не в Переяславль, к отцу, не в Смоленск, к строптивым Мстиславу и Ярополку – в Залесье, в медвежий угол, в упырячье логово, как шутил иной раз о своей земле сам Владимир. К нему, самому младшему во всем Ярославлем племени.
Почему?
И не находил ответа.
Мономах справился с мгновенной дрожью и задорно бросил гридню:
– Крадёшься, Несмеяне? Как князь твой, оборотень, так и ты?
