Гридень поёжился, поёрзал в седле стойно остальным воям, вызвав их сдержанные смешки за спиной. Не оборотился, чтоб ответить – не для чего. Все устали в его невеликой дружинке, сплочённой ещё с прошлого года. Не было с ними только могучего Щербины, который остался при княгине и был ныне в Полоцке, да Мальги Левши, что ушёл с князем в Тьмуторокань. Остальные были всё те же: Добрыня Кривой, близнецы Горяй да Пластей, да черноволосый, как степняк, Радим. Вместе они в прошлом году отбивали в кривских лесах погоню, скрывая следы Бранемиры Глебовны, потом вместе таились в Киеве, отыскивая способ вытащить господина из поруба. Вместе после и половцев гоняли по степи, жгли и зорили половецкие становья на Дону и Донце. Оттуда князь Всеслав и отправил их посольством к самому юному и самому дальнему из гнезда Ярославичей – к ростовскому князю. Владимиру Мономаху. К Корочуну добрались до Ростова, с трудом застав князя на месте – беспокоен был Владимир Всеволодич, редко сидел на месте сиднем, кружил по своей Залесской земле от города к городу, налаживая погосты и устанавливая дани. Истинный князь, – думалось иной раз глядя на него Несмеяну.
После Корочуна, обговорив с ростовским князем нужное, Несмеян вновь поднял свою невеликую дружину и ринул её обратно к Киеву. Замешкались немного, обходя смоленскую землю – стереглись разъездов да дозоров Изяславичей смоленских. Не столько свиреп казался хозяин Смоленска Ярополк, сколько брат его, бешеный Мстислав.
Не приведи боги, будет у него возможность помстить, – подумал невольно Несмеян и даже очертил голову обережным кругом. – Кровью зальёмся.
Чернявый Радим, к которому грозило прочно прилипнуть назвище Грач, наддал и нагнал Несмеяна. Вскинул руку, указывая:
– Гляди! Киев!
На окоёме и впрямь завиднелись Киевы горы с растёкшимися по их вершинам городскими стенами.
Добрались!
Вои сразу повеселели, подогнали уставших коней, да те и сами прибавили ходу, зачуяв дом и отдых.
Что там, в Киеве-то, сейчас?
В пещерке темно. Только едва теплится масляная лампада, выдавая, сколь непрост хозяин пещерки.
Антоний.
А напротив – тот самый полоцкий оборотень, страшный князь-чародей. Всеслав Брячиславич. На небольшом столе меж ними – чашка с тёртой редькой, ветряная рыба да вода. Да книга харатейная на углу – золочёные да киноварные греческие буквы на переплёте.
– Подумай про слова мои, княже, – Антоний оборотился к Всеславу от каменистой стены – рыжевато-серый песчаник, изрытый неосторожными ударами кирки и лопаты, изборождённый потоками воды, когда-то отрывшими эту пещерку в высоком днепровском берегу, словно бы тёк и дёргался – плясали тени от неровного масляного пламени. – Истинная вера перед тобой, только руку протяни.
– Моя вера и есть истинная, – возразил Всеслав. – Твоя истинна для тебя, моя – для меня. Мои боги – мои предки. Как от них отвергнуться? Знаю, что для тебя они – бесы, не говори мне про то.
Антоний кивнул. Про то уже много раз было сказано. Сказал про иное:
– Истинный бог есть любовь. И вера истинная – любовь же.
– То-то патриархи да базилевсы её огнём да мечом насаждают, – язвительно бросил Всеслав. – Добрыня с Путятой той любви в Новгород много принесли. Семь десятков лет прошло, три поколения сменилось, а помнят о сю пору новогородцы ту любовь.
– Твои вои тоже не ангелы, – Антоний сдвинул брови.
– Да куда уж им, – князь едва сдержался, чтобы не засмеяться. – Ангелы – существа бесполые, а моим только баб подавай.
– Не про то я, – холодно ответил монах. – Не к месту ты о бабах-то, княже. Почто твои люди Стефана убили?
– Епископа новогородского, что ли? – Всеслав неложно удивился. – Так его не мои люди убили, и я того делать не указывал. Собственные холопы задавили епископа, да и по делу – изгаляться над людьми надо меньше. Он их и порол каждый день по делу и без дела, и заклеймил без всякой причины. И ещё многое за ним водилось, люди показали. Очень по-христиански жил, видимо, епископ, любовью исполнен…
– За то он перед богом ответит, который единый лишь есть для нас судия, – кротко сказал Антоний. Не нам судить того…
– Почему же не нам? – Всеслав сжал кулаки, костяшки на сгибах пальцев побелели. – Так и любое зло простить можно, и безнаказанность породить. Для чего ж тогда мы, как не защитить людей?
– Прими ты веру истинную, вот и защитишь людей, – поворотил в свою сторону монах, щуря глаза на князя.
– Я и так защищу, – отмахнулся полочанин. – Мне на то власть и право от предков-богов дадены.
– Коль веру примешь истинную, то и князья признают другие тебя.
– Ой ли? – весело ответил Всеслав. – Много кого когда от врагов его вера Христова спасла? Вон базилевс Роман Аргиропуло… и права имел на престол царьградский и знатен был, и христианин был! А только не спасся – собственная жена предала, в бане задушили императора. Я уж про Русь не говорю – полвека всего прошло, никого из Владимиричей не спасла вера христианская.
