Княжий двор в детинце уже кипел народом – сновали туда-сюда конные, кияне и полочане вперемешку, с поварни валил столбом дым, и пахло наваристой кашей, холопы грузили на возы тюки ветряной рыбы, мешки с крупой и зерном. Где-то в углу, прижав к стене, вои таскали ключника за грудки, грозя набить морду. На ступенях высокого каменного крыльца княжьего терема полуразвалясь, сидели полоцкие гридни – Твердята заметил там и Бермяту, с которым зимой рубился на мечах на Полюдовом дворе, и Несмеяна (век бы его не видеть, этого рыжего наглеца!), и замотанного в окровавленные тряпки корсунянина Мальгу Левшу. Посреди двора, звеня мечами, выплясывали трое или четверо (Твердята не стал приглядываться) воев – рубились. Не взаболь рубились, ради забавы. С первого взгляда сразу того и не поймёшь, но как приглядишься – можно.
Твердята въехал во двор, огляделся туда и сюда, намотал плотнее повод вьючного коня на руку – не дай бог, сведут в этой толчее. Разглядел на заднем дворе своих, высмотрел среди них Нелюба, протолкался, пару раз едва не пустив в ход плеть, и оказался рядом с другом.
– Ну, чего там? – спросил хмуро вместо приветствия.
Нелюб в ответ только длинно и заковыристо выругался и махнул рукой – не спрашивай, мол. Но тут же и рассказал.
Примчался вчера на загнанном коне Мальга Левша и принес злые вести. Впрочем, злые ли? Для кого как.
Дружина Рюрика Ростиславича, отпущенного Всеславом на Волынь, разбита Ярополком смоленским. На Волыни и разбита. Спасся только Мальга. Рюрик с братьями опять пропал в плен. Из ляхов идёт Изяслав, с ним сам князь Болеслав Смелый с полками. Вот полочанин и собирает рать.
Твердята шёпотом процедил несколько ругательств, сжимая рукоять плети. Окажись поблизости кто-нибудь, опричь друга – так и перетянул бы плетью вмах, не глядя кто перед ним – хоть холоп, хоть смерд, хоть вой, хоть гридень даже.
А чего ты ждал, Твердято? А то не ясно было, что Изяслав не отступится? И что после того, как Всеслава на престол посадили, обязательно придется с Изяславом воевать?!
Вой закусил губу.
Добро бы с Ярополком или Мстиславом биться, там смоляне да новогородцы, или с кем из младших Ярославичей. Но в Изяславлей дружине – свои. Те, с кем живёшь плетень о плетень, с кем вместе выгоняешь коров пастись, с кем ходишь по грибы и рыбу ловить. А сама главное – те, с кем приходилось одним щитом от вражьих стрел укрываться, на одно седло голову мостить, с одного прута грядину таскать да из одного котла кашу метать. А то и чем войское счастье не шутит – с кем друг другу приходилось жизнь спасать.
С ними – биться?!
Как?!
Твердята помотал головой, отгоняя надвигающуюся дичь.
– Что делать думаешь? – спросил свистящим шёпотом.
Нелюб потерянно пожал плечами и промолчал.
Биться со своими не хотелось и ему.
– Ладно, – зловеще протянул Твердята. – Там посмотрим.
Скоро кликнули всех, кто есть и велели выступать за городские стены, к Лядским воротам – там собиралась вся городовая рать.
Когда выезжали из детинца, на Боричевом взвозе Твердята опять увидел Несмеяна. И Любаву. Рыжий полочанин сидел на коне, наклоняясь с седла, а тётка стояла, уцепившись за стремя и вся как-то вытянувшись вверх, словно хотела дотянуться до полочанина или взобраться к нему на седло.
Твердята скрипнул зубами и отвернулся – не хватало ещё таращиться на это позорище рода!
Ну, Несмеян, ну, Рыжий!
Народу у Лядских ворот скопилось неожиданно много. Тут около Твердяты оказались вои из его десятка, и Ярун протолкался ближе – видно, всех объехал и поднял, и стрелу красную сдал тысяцкому. Встретились с Твердятой взглядами и разом поняли друг друга.
Выехал к рати, которая пока что была больше похожа на толпу, тысяцкий. Не Коснятин, вестимо – Гудой. Из тех, что в порубе при Изяславе сидел, из тех кого диковечье прошлогоднее волей одарило. Из тех бояр, что на сторону Всеслава стали. Арианин, такой же, как и Твердята, как и его дед Микула.
Хмуро оглядел рать и что-то негромко велел стоящим рядом воям. Те помчались в разные стороны, а Гудой, не дожидаясь их возвращения, тронул коня. Скоро заорали воеводы, сотские и десятские и полк зашевелилось и двинулся с места.
Уже в пути выяснилось – идут в Белгород. Услышав эту новость, Твердята удовлетворённо поджал губы.
До Белгорода добрались к сумеркам. Ставили шатры, рубили валежник. Скоро потянулись дымы от костров. На первый взгляд, полк Гудоя был не больше трёх сотен. Говорили, что Всеслав назначил Белгород местом сбора всего войска. Стало быть, стоять будут не меньше седмицы – пока со всей Русской земли полки соберутся.
Да и как ещё собираться будут. И будут ли.
Твердята подкинул в костёр корявый обрубок валежины, взвились искры, повалил дым, обрадовано затрещал огонь. Тянуло запахом каши из котлов.
– Что молчишь, Твердято? – подавленно спросил Ярун. Воровато оглянулся, вытащил откуда-то из-за спины невеликий (на полведра) бочонок и выбил одним ударом пробку. Запахло пивом.
– Ишь, раздобыл уже где-то, – насмешливо и с уважением хмыкнул Нелюб. Ярун умел в любом месте устроиться хорошо и быть с прибытком.
