Неслышно отворилась дверь за спиной, слуга – не свой, полочанин, и даже не киянин, здешний, белогородец, сторожко косясь на великого князя, почти беззвучно проскользнул в покой, быстро высек огонь, бряцая кресалом, запалил свечи в настенных светцах, неодобрительно покосился на отворённое князем окно, но замечание сделать не осмелился. Ещё чего не хватало, молча сказал себе Всеслав с ядом – чтобы здешний слуга да что-то осмелился указать великому князю. Да какому великому князю – северному оборотню, язычнику, чародею.
О том, что про него в Русской земле идёт слава чуть ли не колдуна, Всеслав отлично знал. Знал и слухов пресекать не собирался. Пусть их. Простонародью всегда нужно от правителя что-то необычное, вот и выдумывают, кто во что горазд. Кто-то князю сверхъестественную мужскую силу припишет, да женолюбие беспредельное, как прадеду Владимиру Святославичу, а кто – колдовство да оборотничество. А кто – кровожадность и жестокость. Как говорят в народе – у кого что болит. Тем паче, что прадед и впрямь был гораздо охоч до баб, а его, Всеслава, и вправду обычным человеком не назовёшь. А кое-кто за спиной ядовито шипит – и вовсе человеком назвать нельзя.
Дверь за спиной широко распахнулась, стукнули сапоги, метнулся по гриднице сквозняк, гася трепетные языки пламени. Всеслав резко оборотился, невольно хватаясь рукой за пояс, рядом с рукоятью меча – четырнадцать месяцев плена не дались князю даром, приучив всё время быть настороже.
В покой шумно ввалились трое гридней – Мальга, Несмеян и Колюта, внешне вроде бы беззаботно-весёлые, но Всеслав мгновенно уловил озабоченность на и без того вечно хмуром лице рыжего Несмеяна, и сухо сжатые губы Колюты, своего вернейшего человека в Киеве в прежние годы. Спокойствие и равнодушие настолько срослись с былым гриднем князя Судислава, который столько лет в Киеве прикидывался то ль каликой, то ль скоморохом, что только по таким вот мелким приметам и можно было угадать его обеспокоенность.
Гридни шумно рассаживались по лавкам в покое, дожидаясь, пока слуга не зажжёт свечи на светцах вновь. И только когда за ним захлопнулась дверь, их беззаботность и веселье как рукой сняло. Несмеян рывком оказался у двери, проверил плотно ли она закрыта, оборотился и кивнул.
– Беда, Всеславе Брячиславич! – хмуро сказал Колюта, подбираясь, словно перед прыжком. – Заговор в войске!
Когда Колюта смолк, в гриднице упала тяжёлая вязкая тишина. Всеслав вновь отворотился к окну, лихорадочно обдумывая то, что услышал.
Вои из городовой рати Белгорода, отчаюги и оторвиголовы, навыкшие воевать, собаку съевшие на скоротечных стычках со степняками, во главе с самим городовым воеводой готовятся его схватить.
Он собирался включить белогородскую городовую рать в своё войско.
В его собственной рати тоже невестимо какое количество сторонников Изяслава.
Он сунулся головой прямо в мышеловку. Тут, в Белгороде, с ним только его полоцкая дружина, да и то не вся – сотни полторы воев. Остальные там, за городом, с ратью. А в самом Белгороде – не меньше четырёх сотен вооружённых до зубов воев.
Что делать теперь?
Мысли неслись сквозь голову лихорадочным мутным потоком, вспыхивали яркими зарницами в синих сумерках, которые, казалось, вползли со двора через отворённое окно и заполнили гридницу тягучей вязкой пеленой.
Сделать вид, что ничего не случилось? И что потом? Белогородцы нападут – возможно и сегодня ночью, а дружина не будет ничего знать. Перережут сонных, а в войске за стенами перебьют остальных полочан – невестимо, сколько там Изяславичей. Может, сотня, может две, а может и тысячи полторы. А может и вся рать – Всеслав нисколько не обольщался. И будут радостно ждать Изяслава, а его, Всеслава голову подарят новому (то есть, старому) великому князю. Или живьём в путах отдадут. Только навряд ли теперь Изяслав его пощадит – знает уже, что он, полочанин и из-под семи запоров вывернуться сможет, не нынче, так через год.
Насторожить дружину, не спать ночь, ждать нападения? А его не будет, белогородцы выступят с ним вместе на Изяслава и в разгар боя переметнутся. А с ними и невестимое количество киевских воев. И тогда воистину только смерть в бою, и прощай дело всей жизни.
Переждать с оружием в руках, пойти в поход, но не брать белогородцев? Да кто ж им помешает пойти следом и в решающий миг ударить в спину? Те же яйца, только сбоку.
Поднять дружину по тревоге? Пожалуй, они смогут одолеть белогородцев, и даже овладеть городом. А потом? Сидеть, как крыса в норе, окружённым киевской ратью и дожидать прихода Изяслава с ляхами? Чем лучше?
Начать розыск немедленно, сейчас?! Расколоть рать перед самым сражением? Изяслав не сегодня-завтра будет здесь – и что? Он, Всеслав, будет искать врага в собственной рати перед лицом врага?!
Князь до треска в суставах сжал кулаки, стукнул по подоконнику, давая выход гневу. Где-то в глубине души зарождался неудержимый вой прапредка Велеса, тоскливый и гневный вой волка-вожака, готовый в любой миг вырваться наружу и заполнить рубленый белогородский терем.
