– А у меня тут в Белгороде кум служит в городовом полку, – пояснил Ярун, отрываясь от бочонка. Облизнулся и передал бочонок Нелюбу. – Я с ним уже повидался.
Он опять глянул на Твердяту – тот средь них троих всегда был заводилой.
– Молчишь?
– Не знаю, как сказать правильно, – ответил Твердята, глядя в огонь, где родились темные искры, а рыжие языки пламени жадно облизывали валежник. Помолчал и сказал, видно найдя наконец нужные слова. – Я против своего князя меч не подниму.
Чужих у их костра не было – они трое, да ближний десяток, над которым Твердята был старшим – и в каждом в своём десятке был уверен.
Бочонок пошёл по кругу.
– Стало быть, сперва на вече орали «Поди, княже, прочь!» да «Волим Всеслава!» – скривился Нелюб, словно пива прокисшего хлебнул. – А теперь что?
– Я – не орал, – холодно бросил Твердята. В день диковечья он и впрямь отлеживался в жару – рана от половецкой сабли кровила и гноила, невесть было и выживет ли, а Бажена металась от одной знахарки к другой.
– Да и мы много не хотели, – печально сказал Ярун. – Оружия просили, чтоб с половцами биться. А оно вон как повернуло.
– Это полочане всё, – кивнул Нелюб. Твердята скрипнул зубами, вспомнив Любаву и её любовника-полочанина, Несмеяна Рыжего. – Они да чернь городовая, потная, мастеровщина да землеробы-навозники…
Десяток жадно внимал.
– И многие так говорят, – словно о незначимом бросил Ярун. – Во всей городовой рати…
– С многими ль говорил-то? – поморщился Твердята, который не любил сплетен и поспешных решений, когда свои желания выдают за то, что есть.
– Да почитай, с десятками полутора, – не смутился Ярун снова отпив из дошедшего до него бочонка. Передал его дальше, сплюнул попавшую в рот вощину – пиво было настояно на меду. – И всё так же говорят, что вокруг них никто с Изяславом ратиться не хочет. И кум мой, белогородец, то же самое говорит. А он в белогородском полку не последний человек.
– Вот, значит, как, – протянул Твердята и вдруг решительно стукнул кулаком по колену. – Вот что, други… Не хотим, стало быть, и не будем!
– А... как? – непонимающе произнёс Нелюб. – Коль Всеслав прикажет? Он всё ж таки князь!
– А мы его самого… – Твердята помедлил и решился. – Мы его самого Изяславу головой выдадим, вот что!
Сказал – и у самого дух захватило от сказанного. Князя! Потомка богов!
Того, кого вече избрало!
– А дружина его?! Полочане?! – возразил было Ярун. Но Твердяту уже несло, он уже решился, и теперь ему всё казалось по плечу, и любые препоны одолимы.
– Я с боярином поговорю, – решительно сказал он. – Сейчас и поговорю, незачем откладывать. А ты, Яруне, завтра встреться со своим кумом, с ним переговори. Сведи меня с ним.
Так и решилось дело.
А только не будь той связи Несмеяна с тёткой Любавой, вряд ли бы Твердята так ненавидел полочан, и вряд ли бы так легко решился на измену Всеславу.
Войско стояло у Белгорода уже третий день. Прибывало медленно.
Полюд хмуро оглядел раскинувшийся около городских стен стан. Небось и печенеги семьдесят лет назад тоже здесь стояли, – подумалось непонятно к чему. Вой прикусил губу, гневаясь сам на себя за пустые мысли. Потеребил дарёную Всеславом гривну, словно у неё совета просил. А то и вовсе приказания.
Что ж делать-то?
Из городских ворот вырвались несколько всадников. Рысью пронеслись вдоль вала и рва, словно состязались – кто быстрее.
Может и состязались.
Полочане.
Ближняя дружина Всеслава, вся из полочан, стояла в граде. Полюд невольно одобрил замысел Твердяты – то, что он задумал, и вправду могло получиться, если белогородцы помогут.
А белогородцы помогут.
Полюд сжал зубы. Въяве вспомнилось лицо Всеслава, твердое, будто высеченное из камня или морёного дуба. И слова: «Носи с честью эту гривну, Полюд, сын Гордея. Служи честно и не посрами оружия своего».
Не посрами оружия своего, – эхом отдалось в ушах.
Полочане снова пронеслись мимо Полюда и скрылись в воротах. Только один из всадников поворотил коня и поехал в стан войска. Он проехал всего в паре сажен от Полюда, сидевшего на пригорке около рва, и Полюд узнал Колюту. Того гридня, которого многие в Киеве до диковечья знали, как калику. Теперь-то было ясно, что это за калика такой целые годы бродил по Киеву и Русской земле.
А ведь он должен что-то подозревать, – вдруг суматошно подумал Полюд. Он бездумно гладил рукой прошлогоднюю сухую траву, и при мысли о Колюте пальцы словно сами сжались в кулак, вырвав комок травы с корнями. – А не намекнуть ли ему?! Он должен понять сразу!
Полюд невидяще уставился прямо перед собой.
Сказать?
И предать товарищей, которые доверились ему?! Ведь тогда Колюта и Всеслав их казнят! Должны казнить, как иначе?!
Или – не сказать?!
И предать Всеслава, князя под рукой которого бился с половцами и ходил к Лукоморью, того, за кого сам кричал на вече осенью? Того, кто награждал его гривной за храбрость и велел не посрамить оружия.
Как быть, чтобы совесть смолчала?
Не в добрый час Нелюб решил ему рассказать про замысел Твердяты!
Так ничего и не решив, Полюд медленно поднялся с земли, бросил вырванный кусок дёрна и двинулся следом за Колютой.
