И почти тут же его охватила решимость.
Скажу!
Скажу, что замышляется, но не скажу – кто! Не хватало ещё на товарищей своих доносить, хоть и самому Всеславу Брячиславичу.
Шаг Полюда становился всё твёрже и быстрее.
Жаворонок неумолчно звенел над полем. Дрожал влажный тёплый воздух на едва тронутой бороздой, пахло весенней свежестью и неизжитой ещё зимней прелью. А с севера, от низко нависших над окоёмом свинцовых туч, ощутимо тянуло холодом – ветер порывами доносил свежесть.
Грозы бы не было, – подумал черноволосый Мальга, хмуро поводя взглядом по растянувшейся на трёх дорогах киевской рати. Взблёскивали надраенные до слюдяного блеска наконечники копий, сотрясая землю топотом, проносились толпы конницы, стремительно пролетали конные гонцы, и плащи, словно вороновы крылья, вились за их плечами. Мальга нашёл взглядом невеликую кучку верховых, безошибочно выделил среди них князя Всеслава.
Когда седмицу тому он доскакал до Киева на украденном в придорожной веси коне, Всеслав от принесённой Мальгой вести заметно изменился в лице. Вот и пришла гроза, которой он ждал с самого новогодья, с Корочуна, да всё никак не мог дождаться. А всё одно пришла внезапно. И то сказать, повезло Мальге, что сумел бежать, а то и доселе бы в Киеве не знали про то, что Изяслав на Киев идёт.
К чести Всеслава сказать, великий князь ничуть не растерялся – немедленно отправил сотню конных на закат – проследить за передвижениями Изяславичей. От них и проведали в Киеве о том, что Изяслав Ярославич и Болеслав Смелый с ратью перешли Горбы и уже заняли захваченный двумя молодыми Изяславичами Владимир, охапили всю Волынь и идут к Киеву.
Всеслав тех вестей ждал – гонцы уже неслись по всей Русской земле, созывая рать на подмогу новому великому князю. И вот тут…
Люди шли неохотно.
Навыкли кияне и жители всей Русской земли служить Ярославичам, хоть и выгнали осенью Изяслава, а ныне затылки чесали – а не поспешили ли? Известно, русский человек задним умом крепок…
Однако худо ль, хорошо ль, а насобирал Всеслав не менее двух тысяч рати, пеших и конных, вместе со своей четырёхсотенной дружиной из старых полочан и новых киян. С теми полками и шёл сейчас навстречь ляхам и Изяславу, рассчитывая, впрочем, по дороге добрать и ещё воев. Да и догнать должно было не менее трёх-четырёх сотен. По словам видоков, Изяслав и Болеслав вели не меньше трёх тысяч воев, но Всеслав надеялся на поддержку Русской земли и на то, что братья Изяслава, Святослав и Всеволод, не вступят за своего незадачливого старшего брата. И на то, и на другое, впрочем, надежда была слабая. Но всё ж таки была.
Под белогородскими стенами – неумолчный гомон. Всеславля рать раскинула стан около самого рва, не вместившись в стены города, помнившего ещё Владимира Святославича и печенежьи набеги. Это здесь, в Белогороде, не сумев дождаться помощи от скрывшегося где-то на севере великого князя, бояре и посадские старейшины обманули печенежьих послов, накормив их из колодца киселём и напоив сытой.
Небось по всему городу на яства мёд да овёс собирали, – хмуро подумал Всеслав. Быль про белогородские колодцы он ведал с детства, от своего пестуна ещё. Ныне в гриднице Белгорода, в покоях великого князя, белогородская господа чествовала его, полоцкого оборотня, человека в Киевской земле изначально чужого.
Всеслав опять хмуро усмехнулся, подошёл к затворённому окну, помедлил мгновение, взаболь раздумывая, не кликнуть ли слугу – претит видишь ли, княжьему достоинству самому окна отворять, но, поморщась, сам поднял искусно собранную из цветных кусков слюды оконницу. С детства не терпел услужливой помощи чужих рук, лебезящей речи холопей, заискивающей суеты слуг…
Со двора потянуло весенним запахом талого снега, сырой земли, холодно пахнуло сыростью с Ирпеня, дымом костров. Волной долетел гомон рати, ржание коней, звяк железа. Где-то тянули заунывную песню, где-то весело плясали у костра, задорно гикая при каждом прыжке. Великокняжий терем в Белгороде стоял недалеко от городовой стены, и весь шум и все запахи полевого стана Всеславлей рати долетали до горницы.
Великий князь облокотился на подокнник, подпёр подбородок ладонью, глубоко утопив руку в густой бороде. Слушал песню, почти не слыша слов, только голос, высокий и тонкий, почти девичий, хмурился, кусал губу.
Ему не нравилась эта война. Вот спроси сейчас кто-нибудь из приближённых, тот же Несмеян, а то и сам пестун Брень, с чего хмур Всеслав Брячиславич – и не сможет ответить великий князь. А только гложет душу что-то неотвязное, словно что-то нехорошее вещует сердце.
Всеслав привык верить своим предчувствиям, как дурным, так и добрым. Не раз бывало так, что доверялся не разуму, а чувству – и выигрывал, побеждал.
