Но Брень успел. Он успел, старый воевода, пестун Всеслава, мгновенно с полуслова поняв бессвязную речь задыхающегося от спешки приблудного ромейского воя. Понял, поднял дружину и успел внезапным броском захватить ворота как раз перед тем, как городовые вои, упреждённые кем-то из воеводской прислуги, собирались их затворить.
Бросок полочан был стремителен и неудержим. Всадники ворвались в отверстый зев ворот, крутя вокруг себя мечами и кистенями, двое-трое градских покатились по земле, захлёбываясь кровью и ничего не понимая – с чего, зачем?! И почти тут же к воротам из полутьмы улиц вынесло и Всеслава с его людьми, всполошённых и окровавленных.
Белгород притих, словно оглушённый зверь, зато в стане войска нарастал шум.
– Уходить надо, – бросил Брень, вприщур глядя на сполохи в стане – метались жагры, блестело в пламени начищенное железо.
Дружина стронулась, сотрясая землю конским топотом, и исчезла в сгущающихся синих сумерках.
Полюд добрёл до своего места на стану уже в сумерках. Войско шумело вокруг. Он остановился, бездумно глянул туда-сюда, словно не зная, за что взяться, шевельнул седло, которое на ночлегах обычно клал себе под голову, сел на него, скрестив ноги и уставился в едва тлеющий костёр.
Колюта на его слова почти и не обратил внимания – дослушал, кивнул и тут же отошёл а сторону, по своим делам – его ждал воевода Брень. А ведь надо было очертя голову мчаться с вестями о заговоре князю! Ему наплевать на киян! И ему, и всем полочанам, правильно Твердята и его друзья говорят!
Полюд закусил губу. Обида грызла, словно мальчишку. Обида на глупость и небрежение княжьего гридня.
Или… не глупость?
Полюд замер на месте, не донеся до огня сухую ветку.
Или… это он нарочно?!
Дурак ты, Полюде…
Полюд бросил-таки ветку в костёр.
А Колюта-то умнее тебя, не зря столько лет в Киеве под чужим обличьем прожил! Да и до того. А ты разобиделся, – ишь, не послушали его как надо! Да всё Колюта понял как надо! И сделает всё, как надо!
Глуп тот, кто узнав ТАКИЕ вести, сразу напоказ бросается к господину. Так можно сразу насторожить заговорщиков. Да и ему, Полюду, тогда несдобровать. А ну как следили за ним или просто видели, как он к гридню подходил? Метнись Колюта к князю, вмиг всё поймут Твердята и другие заговорщики.
Да они и так всё поймут, – похолодев, понял вдруг Полюд. – Долго ль сложить два и два, если князь и его люди начнут сыскивать измену? Если и впрямь видели его.
А и видели ж! Сколько народу вокруг стояло и толклось, пока он с Колютой говорил. Слышать-то, вестимо, никто не слышал, да только и того хватит, что видели.
Не начнут, – тут же возразил себе Полюд. – Он же гридню ни одного имени не назвал. Не хотел, чтобы Всеслав кровь киян проливал на самом пороге войны, сказал, что слышал точно, а имён не знает. Кого княжьи хватать-то будут?
Так это ещё хуже, – понял вдруг Полюд. – Тогда им всё равно придется воевать! И кровь всё равно прольётся!
Куда ни кинь, всюду клин.
И биться не хочется, хоть против Изяслава, хоть против заговорщиков, хоть против Всеслава.
Бежать, – внезапно понял Полюд.
Сейчас же. Как стемнеет!
Он мягко поднялся с седла, словно что-то вспомнив. Подошёл к тюку с войским припасом, затянул горловину мешка. Хоть его с собой прихватить, да коня вьючного! Вестимо, все кормы, что взял с собой в поход, придется тут бросить – и ветряную рыбу, и толокно, и крупу, и сухари. Если сейчас начнёшь это всё вьючить, ОНИ враз всё поймут, и тогда точно не жить. А потом будет некогда.
А ведь и в Киеве после того не жить, – понял Полюд и закусил в отчаянии губу. – Стало бы, сразу же и дальше бежать надо, прочь из Киева. Лучше всего – к Святославу Изяславичу, в Чернигов – и недалеко, и надёжно.
Весенняя ночь темна, тиха и холодна. Никакой из весенних месяцев так не тосклив и не бесприютен по ночам, как березень. Зелень ещё не проклюнулась, земля сыра и холодна, соловьи не начали свои звонкие ночные песни. Только шумит вода в проснувшихся ручьях, подмывая остатки снега, да лают в вёсках собаки.
Собаки лаяли и в Белгороде, чуя чужаков – киян и полочан. В городе было темно – только в воротах, где стояли дозоры, горели смоляным дымом берестяные жагры, и блестело, издалека видное, железо шеломов и кольчуг.
Ярун повёл головой, разминая затёкшую шею, потоптался, сменяя опорную ногу, оперся на копьё. Если воевода его в таком виде застанет, то будет крик. Не положено.
А и пусть себе орёт, – с внезапно прорвавшейся злобой подумал Ярун. – Хоть Кудрой Селянич, хоть и сам тысяцкий Гудой! Тоже ещё нашлась чадь нарочитая!
Подумал и сам себе подивился – с чего бы такая злость-то?
А вот всё с того же.
Яруну было, по большому счёту, всё равно, кто из князей сидит на престоле в Киеве – Изяслав, так Изяслав, Всеслав, так Всеслав. Придёт время Святослава или Всеволода – их кликнем князьями. Это Твердята злобится на полочан, так оно и понятно – невестимо ещё, как бы он, Ярун, злобился, кабы его тётка всего через три месяца после гибели мужа с полочанином спуталась. А так… Ярославичи ли киевские или Изяславичи полоцкие – не всё ль равно.
