Да и к заговору он, Ярун, пристал больше-то из-за Твердяты – так уж средь них троих повелось – куда двое, туда и третий. Хотя всё чаще было иначе: куда Твердята – туда и Ярун с Нелюбом. Вот и ввязались в то, что им не по уму.
Случилось всё совсем не так, как Ярун думал. Поговорил он с белогородским кумом, тот со своим воеводой, а Твердята с боярином Кудроем, стакнулись бояре между собой и стали сами с другими сговариваться. Они, Ярун и Твердята, всё придумали, они НАЧАЛИ, а теперь эти вятшие сами всем распоряжаются. И коли дело выгорит, кого Изяслав Ярославич в первую очередь наградит?
Правильно, их, вятших и наградит. А про них вряд ли кто и вспомнит. Добро если гривну на гульбу дадут, одну на всех. А то ведь могут и иное вспомнить – кто громче всех на вече кричал? Ярун. Кто у Коснятина оружие требовал? Ярун. Кто кричал «Волим Всеслава Брячиславича!»? Нелюб.
Добро Твердяте, он в это время в жару метался, саблей половецкой порубленный. Очнулся, а в городе уже иной князь, иная власть. Оправился – а князь Всеслав уже и из похода в Дикое Поле воротился, из Тьмуторокани. Ни дня ни часа Всеславу не служил и на вече за него не кричал. Ему и изменить Всеславу легче. А они, Ярун да Нелюб – ходили. И на вече кричали, да… от обиды за него же, Твердяту раненого и кричали.
От ворот вдруг послышался какой-то шум. Конский топот и звонкий выкрик. Ярун поднял голову, вгляделся. Из ворот вылетели сразу два всадника, один поворотил на восток, в сторону Киева и пропал в темноте. Второй же, наоборот, помчался в стан войска, невидимый в сумраке. Скакал прямо на Яруна и, когда он приблизился вплотную, вой выкрикнул, хватаясь за копьё:
– Кто идёт?!
– Я иду! – гаркнул тот, не замедляя бега коня, и Ярун узнал Колюту, ближнего Всеславу полоцкого гридня. Того, которого он давно знал как калику. Колюта промчался мимо и пропал в темноте.
Чего это Всеславли люди всполошились среди ночи?! – встревоженно подумал Ярун. А не почуяли ли что? Ведь сегодня же! – вспомнил вдруг Ярун. – Сегодня они хотят Всеслава схватить. Хотят-то хотят, а вот что выйдет у них…
В ночи глухо затопотали кони, и Ярун, насторожась, подхватился. Наставил в темноту копьё и крикнул:
– Кто идёт?!
– Свои, Яруне, – отозвались из темноты.
Кудрой Селянич, старший над их сотней, ставленный ещё Коснятином (Всеслав и Гудой не стали менять старших над полками, посчитали ненужным).
Ярун успокоился, снова поставил копьё на землю остриём вверх, но опираться уже не стал, просто придерживал рукой. Не стоило, а самом деле, нарываться на лишнюю ссору с боярином – Кудроя знали как злопамятного и мстительного.
Из темноты выплыла конская морда, вторая, третья. С боярином было с десяток воев, своих, киян, все в оружии. Сегодня! – опять вспомнил Ярун и затосковал.
– Всё тихо? – спросил боярин, чуть наклонясь с коня, так, что его лицо под низко натянутым стёганым шеломом оказалось совсем близко от лица Яруна – вой даже в темноте ясно мог разглядеть длинные вислые усы Кудроя, короткую бородку, выпяченную вперёд – подвязанная павороза подпирала её снизу.
– Тихо всё, господине, – так же тихо, почти неслышно ответил Ярун. – Только вот чего-то двое…
Он не договорил.
В городе заливисто и весело заорал петух, потом второй – покатилась весёлая перекличка. И почти тут же в крепости вдруг взревели трубы, глуша петушиные крики. И мгновенно им отозвались трубы в стане полоцкой дружины.
– Измена! – переменившись в лице, пробормотал боярин, выпрямляясь в седле. – Скорее! Ярун! С нами!
Кто-то из его дружины бросил Яруну поводья, боярин вздыбил коня, мгновенно развернув его на задних ногах мордой к воротам Белгорода. Ярун отбросил копьё (потом успеется поднять, а скрадут, так князь при удаче новое выдаст!), сунул носок сапога а стремя и взлетел в седло.
Дружина Кудроя рванулась сквозь ночь, грохоча коваными копытами.
Когда в Белгороде затрубили трубы, и дружина Всеслава, до того вроде бы мирно спавшая, вдруг полохнулась, а ночь наполнилась топотом копыт и лязгом оружия, Твердята вмиг понял – предали!
Метнулся от своего места, откинув рядно, тут же схватился за топор – войская привычка. Хоть и не в дружине служит, а не раз в походах бывал уже, врасплох не застанешь. Обуться не успел, а потом стало не до того, так и метался босиком – сапоги остались где-то около погасшего кострища, кругом галдели и метались люди, суматошно хватаясь то за одно, то за другое, а из темноты уже выпирала какая-то темная груда, храпя конскими мордами, звеня железом и ругаясь матом.
Всеславля дружина пошла на прорыв.
Прочь!
Твердяту ударили конской грудью, сшибли с ног, кованые копыта полоцких коней били в талую весеннюю землю совсем рядом (только не по голове, не по голове! – пищал внутри кто-то жалкий, сжавшись в комок и обхватив голову руками). Мелькнуло в пляшущем свете жагры злобно перекошенное лицо воеводы Бреня, пронеслись темные тени полоцких воев.
